Моя маленькая леди простудилась. Началось все сегодня утром с насморка, но она ела и играла на полу с игрушками совсем как обычно.

Я забеспокоилась. Теперь Мэри вся горит, я уложила ее в постель. Она лежит там в апатии, а мы стоим вокруг и беспомощно на нее смотрим. Я приготовила настой мяты, но нам не удалось дать его малышке. Все вылилось изо рта. Боюсь, лихорадка усиливается и, что бы мы ни делали, девочке не становится лучше. Теперь она в руках Господа. В жизни я не молилась так истово.

Герцогиня показала характер: послала за своим врачом, едва увидела, как мы обтираем ребенка губкой и пытаемся влить в ротик сироп пиретрума. Кроме того, она вызвала доктора Паркхёрста, который был домашним священником и у нее самой, и у королевы; тот написал ей в ответ, что сейчас находится в Норидже.

– Королева Екатерина хотела бы, чтобы ее дочери служил именно он, – сказала мне герцогиня.

Мы обе знали, что это могло означать.

Приезжает врач, проверяет мочу Мэри, потом пускает ей кровь. Это не идет девочке на пользу; мне кажется, она еще больше слабеет, уже не узнает нас и дышит с трудом. Сидя рядом с Мэри, держа ее ручку, я изливаю всю свою душу в мольбе к Господу, чтобы Он исцелил ее; твержу неустанно все известные мне молитвы. И все же Бог в своей непостижимой милости, похоже, хочет забрать ее к себе.

Я плачу не переставая. Повторяю себе, словно для того, чтобы поверить в реальность свершившегося: моя маленькая леди умерла, ушла от нас. Она мертва.

Она покинула нас этим утром почти беззвучно и теперь лежит на постели, одетая во все белое, словно ангел.

Ей не было и двух лет, более милого ребенка мир еще не видел. Мои руки, привыкшие ощущать тяжесть ее тела, болезненно ноют от пустоты. Она родилась под несчастливой звездой, и я правда думаю, что малютка Мэри была слишком хороша для этого мира.