Ясным днем в конце октября 1542 года архиепископ Кранмер сидел за столом в своем кабинете во дворце Хэмптон-корт, смотрел в пустое пространство и размышлял, как Господь сподобил его оказаться здесь, хотя в тот самый поворотный момент много лет назад он предвидел для себя совершенно другое будущее. Тогда он был идеалистом, как и многие его товарищи, предавшимся в запретные тенета лютеранства еще во время учебы в Кембридже. Вспомнив Черную Джоан – девушку из таверны, на которой женился в свои бунтарские дни, каковым он считал то время, – архиепископ слегка улыбнулся. В последовавшие затем месяцы он сожалел о содеянном, так как брак этот ставил непреодолимый барьер для церковной карьеры, о которой он подумывал. Проблема разрешилась сама собой – Джоан умерла в родах вместе с младенцем. Сам он принял духовный сан и намеревался посвятить жизнь ученым занятиям в Кембридже, – по крайней мере, он это предвкушал.

Его карьера сделала крутой поворот двенадцать лет назад, когда в самый разгар баталий по поводу «великого дела» он находился в аббатстве Уолтем. Суд легатов только что завершил заседания в монастыре Черных братьев, где разбирал дело о законности брака короля с Екатериной Арагонской; Генрих желал его аннулировать, Екатерина сопротивлялась. Присланный папой легат вернул дело в Рим, к вящей досаде короля. В тавернах и на постоялых дворах только об этом и говорили.

Кранмер даже не собирался оставаться в Уолтеме. Он направлялся в Кембридж, но его предупредили, что лучше воздержаться от поездки, так как там свирепствует чума. В аббатстве Уолтем ему предложили комнату в гостевом доме, и там, к своему удовольствию, он обнаружил двух старых приятелей, которые учились с ним в университете, – Стивена Гардинера и Эдварда Фокса. Это было счастливое воссоединение, и Кранмера угостили отличным обедом.

Оба его друга хорошо устроились и теперь находились на службе у короля. Они только что вернулись из безуспешной поездки в Рим и мрачно раздумывали о том, как же разрешить «великое дело». После обеда за бутылью эля они поинтересовались мнением Кранмера.

– Вы всегда смыслили в теологии, – заметил Фокс.

– Я не изучил дело в подробностях, – ответил Кранмер, – но, по-моему, это не вопрос для папского суда; его должны разбирать доктора богословия в университетах. Правильное решение может быть только одно, и Писание быстро его объявит, если слова правильно интерпретируют ученые мужи, сведущие в таких делах. Если бы вы так взялись за поиск ответа, все бы уже давно завершилось.

Это были судьбоносные слова, потому как именно после них жизнь Кранмера круто изменилась.

Фокс и Гардинер испытующе посмотрели на него.

– Вы имеете в виду, Том, что это дело надо рассматривать с точки зрения Божественного закона, а не канонического права?

– Да. Вмешательство папы не требуется. Если теологи из университетов выразят мнение, что брак короля незаконен, значит так и есть. Тогда потребуется, лишь чтобы архиепископ Кентерберийский официально провозгласил это, и король будет волен жениться вновь.

– Ей-богу, его милость должен об этом услышать! – заявил Гардинер.

Кранмер не успел сообразить, что к чему, как уже стоял перед королем, который выслушал его предложение с таким видом, будто до него донеслась благая весть с небес.

– Доктор Кранмер, вы попали в самую точку! – воскликнул он, хлопнув того по плечу.

В университетах провели опрос, и Кранмер подозревал, что при этом немало взяток перешло из рук в руки. Однако мнения разделились, и старый архиепископ Уорхэм решительно не желал делать какие-либо заявления по делу без согласия папы.

Как и все в мире, Кранмер понимал, что королю отчаянно хочется жениться на своей возлюбленной Анне Болейн. Он держался о ней невысокого мнения, пока по велению короля не оказался в доме ее отца в качестве домашнего священника. Там он с самого начала был поражен рвением Анны к реформам. Она и ее родные желали их с такой страстью, что он, будучи сам лютеранином, заподозрил Болейнов в тайном лютеранстве. Между Кранмером и Анной завязались узы дружбы: вместе они произведут революцию в английской религии.

Принимаясь за многотрудный и противоречивый процесс отделения Английской церкви от Рима, король во многом полагался на поддержку Кранмера. Тот находился в самом центре событий, и жизнь его была совершенно оторвана от ученых занятий. Лет десять назад Кранмера отправили в Нюрнберг с посольством к императору Священной Римской империи. Там он встречался со своими единомышленниками-реформаторами. У одного из них, пастора Андреаса Осиандера, была племянница по имени Маргарита, которой Кранмер сразу увлекся.

– Я женился бы на ней, но не могу, потому что я в священном сане, – признался он Осиандеру.

– Где в Писании говорится, что священник должен быть холостяком?

Кранмер посчитал такой ответ разумным. Он женился на Маргарите, понимая, что должен будет хранить ее существование в секрете, потому как король Генрих был твердо против идеи о возможности женитьбы для священников. Маргариту пришлось провезти в страну тайком, в дорожном сундуке. Вспоминая об этом, Кранмер улыбался, но улыбка вскоре сошла с его уст. Теперь Маргарита снова была в Германии – сбежала туда с их детьми два года назад, когда король стал усиленно вводить законы о целибате, – и Кранмер скучал по ней. До тех пор они вели себя осмотрительно, и служители государства их не беспокоили. Оглядываясь назад, Кранмер почти не сомневался в том, что король знал о его частной жизни, но закрывал на нее глаза, пока мог.

Сразу после их свадьбы умер архиепископ Уорхэм, и король Генрих незамедлительно назначил Кранмера на престол в Кентербери. Это был высший пост в Английской церкви, но Кранмер понимал, что ему придется действовать осторожно. Сердцем и душой преданный лютеранской вере, он больше всего на свете стремился к тому, чтобы утвердить ее в Англии, однако был вынужден держать свои взгляды при себе, потому что король отнесся бы к ним как к ереси, а наказанием за ересь служила смерть на костре.

Как только его посвятили в сан, Кранмер аннулировал союз короля с Екатериной и подтвердил законность тайного брака, в который Генрих вступил, узнав, что Анна ждет ребенка. Потом он короновал Анну, а три года спустя открыто высказал мнение, что она невиновна, когда против нее выдвинули обвинения в супружеской измене, и не отступался от него, пока Тайный совет не предостерег его от этого. Ему было очень обидно объявлять недействительным союз, к заключению которого он приложил столько усилий. А когда через два дня Анна взошла на эшафот, архиепископ горько плакал, скорбя не только о своей покровительнице, но и о том, какой тяжелый удар нанесло ее падение делу реформ.

Тем не менее он воспрял духом. На следующий год король выбрал его крестным отцом принца Эдуарда, своего долгожданного наследника. Быстро завершилось правление матери ребенка, Джейн Сеймур, надежды католиков: она умерла вскоре после родов. Затем Кранмер и его товарищи-реформисты направили короля к союзу с протестантскими правителями Германии. Вся затея обернулась катастрофой, как только Генрих собственными глазами увидел Анну Клевскую. Этот брак Кранмеру тоже пришлось расторгнуть, хотя он печально сознавал, что Норфолк и Гардинер, убежденные католики, уже подсунули королю племянницу Норфолка и король заглотил наживку. Кранмер не имел ничего против Кэтрин Говард лично. Она была милая, добрая и благонравная девушка, хотя неожиданный взлет слегка вскружил ей голову. Но он порицал то, что она собой олицетворяла. Пока консерваторы находились на подъеме, дело реформ не двигалось.

Кранмер вздохнул. Король склонялся все ближе к традиционной религии. Епископ Гардинер со своими дружками до него добрался. Но теперь король поехал на север страны принимать изъявления покорности от тех, кто восставал против его реформ, что вылилось в так называемое Благодатное паломничество – народное восстание, которое было безжалостно подавлено. Кранмер остался в столице вместе с другими тайными советниками, чтобы в отсутствие короля заниматься делами государства. Большинство, как и он, были ярыми реформистами. Они уже много раз заседали в Совете и порицали попытки консерваторов повернуть время вспять.

Кранмер взглянул на каминные часы. Скоро новое собрание. Он взял в руку перо и подписал письмо, которое сочинял, прежде чем погрузиться в раздумья. В этот момент дверь открылась, и вошел его секретарь.

– Один джентльмен просит о встрече с вами – некий мистер Лассел.

Кранмер знал Джона Лассела. Горячий сторонник реформ, он служил в личных покоях короля и имел репутацию человека принципов. В прошлом году Кранмер внутренне ликовал, когда Лассел открыто заявил, что Гардинер и Норфолк препятствуют дальнейшим реформам и выступают против Бога и своего короля.

– Приведите его, – сказал архиепископ.

Лассел был высокий мужчина с худым лицом, от него веяло фанатизмом. Кранмер с улыбкой приветствовал его, предложил ему сесть, прикидывая, о чем может пойти речь.

– Я пришел по поводу королевы, ваша милость.

Кранмер вскинул брови.

– Я чувствую себя обязанным сообщить о том, что стало мне известно. – Лассел немигающим взглядом смотрел ему в глаза. – Поступить так мне посоветовал один друг, мы оба считаем, что, если не объявить о таком деле немедленно, это будет расценено как государственная измена.

Кранмер сразу стал весь внимание. О чем толкует этот человек?

– Вы хорошо сделали, что пришли ко мне, – сказал он. – Продолжайте.

– До замужества моя сестра Мэри служила в доме герцогини Норфолк, которая воспитывала королеву, – торопливо заговорил Лассел. – Так как они давно знакомы, я советовал сестре попроситься на службу к ее милости, когда та вышла за короля. Она отказалась, сославшись на то, что ей очень жаль королеву. Я спросил почему, и она ответила, что ее милость слишком ветрена.

Что-то шевельнулось внутри у Кранмера, но он не прервал своего собеседника.

– Она открыла мне, – рассказывал Лассел, – что некий Фрэнсис Дерем, который тоже служил в доме леди Норфолк, возлежал в постели с мистрис Кэтрин Говард под одеялом сотню ночей и оттуда доносилось такое пыхтение и сопение, что девушка, которая спала в той же спальне, сказала мистрис Кэтрин, что никогда больше не будет делить с ней кровать, потому как та познала тайны брака.

– Ваша сестра в этом уверена? – спросил Кранмер. – Она понимает серьезность таких обвинений?

– Она женщина добронравная и не стала бы ни на кого возводить напраслину. Вы можете расспросить ее сами. – Лассел подался вперед. – Дерем был не единственным любовником королевы. Сестра говорила, что некто Мэнокс, учивший мистрис Кэтрин музыке, знал об одной отметине на ее теле в потайном месте. Другая девушка рассказывала Мэри, что Мэнокс обручился с мистрис Кэтрин Говард, в которую был очень влюблен. И все в доме герцогини считали, что Мэнокс обещал жениться на ней. Сестра сказала мне, что ее удивило, как это король берет в жены особу, которая вела до брака такую распутную жизнь. Она очень сожалела об этом и сокрушалась, что его величество сделал своей королевой мистрис Кэтрин.

Кранмер быстро соображал. Обручен? Обещал жениться? Законен ли в таком случае брак короля? Настроение у него резко повысилось. Пути Господни воистину неисповедимы.

– Ваша сестра до сих пор не делилась с вами этими мыслями? – спросил он.

– Нет, ваша милость.

Лассел выглядел встревоженным. Еще бы. Сокрытие таких сведений могли счесть недонесением об измене, если тут имела место измена. Все могло обернуться просто аннулированием брака. Молодые люди часто безрассудны и глупы.

– Интересно, что заставило ее открыться вам именно сейчас, – задумчиво произнес Кранмер.

– Она собиралась с духом, но недавно одна дама, служащая при дворе королевы, написала ей, что ее милость приняла на службу Дерема, и Мэри это обеспокоило. Она посчитала, что теперь уже обязана что-то сказать.

Ситуация нравилась Кранмеру все больше. Он мигом уловил, что так встревожило эту женщину. С чего это королеве вздумалось пристроить к себе бывшего любовника, если не ради возобновления отношений? В таком случае это уже не распущенность, а супружеская измена, и такой проступок со стороны королевы – измена государственная. Если все обстоит именно так, а сестра Лассела знает о прежней связи между королевой и Деремом, она и правда может попасть в очень сложное положение, не открыв того, что ей известно.

– Мне удивительно слышать, что ее милость, оказывается, не такая благонравная женщина, какой слывет, – молвил архиепископ. – Требуется провести расследование.

Отличная возможность сама приплыла ему в руки, и он был решительно намерен воспользоваться ею сполна. Если имела место помолвка королевы с Мэноксом или Деремом, можно будет скинуть ее с трона и опорочить католическую фракцию, что откроет путь к женитьбе короля на невесте, предложенной ему Кранмером и его товарищами-реформистами, и та, можно надеяться, станет такой же энергичной сторонницей истинной религии, как Анна Болейн. Это была не просто удача, что оставленные в Хэмптон-корте советники держались одних с Кранмером убеждений, это было само Провидение. Они сделают все, как нужно.

Архиепископ поблагодарил Лассела, что тот пришел к нему, и отправил его восвояси. Он немного посидел за столом в глубокой задумчивости. Какие у него основания не доверять свидетельствам миссис Холл? Он обязан доложить об услышанном.

Вступление в половую связь до брака не преступление, но оно доказывает легкое отношение к морали, а это может вызвать отчуждение у короля, который так радовался беспорочности своей жены. И все же Кранмер понимал, что заходит на очень опасную территорию. Генрих сильно любил Кэтрин Говард и вполне мог отреагировать агрессивно на любой намек, что она не так добродетельна, как он полагал. Учитывая важность дела, лучше сперва обсудить все с другими советниками, решил Кранмер.

Он отыскал лорд-канцлера и графа Хартфорда и сперва переговорил с ними наедине, наблюдая, как они воспримут новость. Оба явно осознали серьезность ситуации.

– Меня это сильно обеспокоило, – качая головой, сказал лорд-канцлер.

– Я тоже весьма встревожен, – подключился к нему Хартфорд. – Каково мнение вашей милости?

Кранмер предчувствовал, что мяч перекинут ему.

– Милорды, думаю, я достаточно хорошо знаю короля, чтобы предсказать: он принесет в жертву личные чувства ради интересов своего королевства. Его потрясет эта новость, но он не потерпит, чтобы из него делали дурака. Я уверен, вы согласитесь со мной, если я скажу, что счастье в супружестве одного человека мало значит в сравнении со спасением миллионов душ.

– Точнее не скажешь, – заметил Хартфорд.

Лорд-канцлер посмотрел на Кранмера:

– Думаю, вы должны сообщить обо всем его величеству.

– Я согласен, – поддержал его Хартфорд.

– Предоставьте это мне, – сказал Кранмер и вернулся в свой кабинет, сильно опечаленный за короля, которого вот-вот жестоко лишат радости.

Но если на теле государства появилась язва, ее нужно изничтожить. Лучше не поддаваться эмоциям и перечеркнуть личные чувства, если предстоит взяться за неприятные практические дела. Сознавая это, архиепископ все же не мог найти в себе сил повторить убийственные свидетельства королю в лицо. Он изложил их в письме, выражая глубочайшие сожаления в надежде, что это не останется незамеченным, и запечатал свое послание. Рядом с печатью он добавил рекомендацию прочесть его приватно.

На следующий день отмечали праздник Всех Святых. Во время отправления мессы по усопшим, когда король с королевой делали приношения на алтаре, Кранмер прокрался к королевской скамье и оставил письмо на сиденье его величества. Потом вернулся в свои покои и с нарастающими внутри страхом и восторгом стал ждать.