Иногда я изумляюсь, как судьба сохранила меня до двадцати семи лет? Я видела взлеты и падения королев, гнев и ярость королей, обо мне шептались как на английском троне, так и у плахи палача…

Сколько себя помню, английское происхождение всегда сказывалось во мне. Моя мать могла быть королевой шотландцев, а потом женой шотландского дворянина, но никогда не забывала, что прежде всего она английская принцесса, притом из рода Тюдоров.

Это лишь случай, что я родилась подданной Англии, у самой границы, в Нортумберленде, хотя мой отец был шотландцем, и притом Дугласом, а это почти то же самое, что принадлежность к королевскому роду. Однако для матери главнейшее значение имела наша английская королевская кровь. Рожденная старшей дочерью короля Генриха VII Английского, она в шестнадцать лет для скрепления мира была выдана замуж за Якова IV, короля шотландцев. Супруга она любила, невзирая на все его распутство, и родила ему шестерых детей, хотя младенчество пережил только мой сводный брат Яков.

Мать не упускала случая поговорить о своих юных днях, но о великом сражении, которое изменило все, вспоминать не хотела. За два года до моего рождения король Яков пал на боле битвы при Флоддене вместе с цветом шотландской знати. Это было страшное поражение для Шотландии и большая победа для Англии; оно оставило страну под управлением моего брата Якова V – малыша, который только делал первые шаги в ходунках. Хотя главные лорды жаждали власти, регентом Шотландии на то время, пока ее сын не подрастет, стала моя мать, получившая опеку над юным королем. Ее правление складывалось хорошо, пока она не связалась с кланом Дугласов, и в особенности с графом Ангусом, моим отцом, за которого тайно вышла замуж. Это был брак не из политических соображений, а основанный на страсти, которая быстро иссякла, и секрет недолго оставался секретом. Когда же он раскрылся, поднялся крик возмущения!

Мы, Дугласы, можем проследить свой род до императора Шарлеманя и сэра Джеймса Дугласа, который возил сердце короля Роберта Брюса в Святую землю. Мы чтим его память коронованным сердцем в нашем гербе. Говорят, мы жестокий клан, но нам есть чем гордиться, хотя немногие из моих предков встретили смерть в своей постели. А вот отец мой был совсем другим, в нем сочетались в равной мере очарование и дерзость. Брак моих родителей вызывал ревность у шотландской знати. Они подозревали отца, и не без причин, в планах узурпировать регентство и править Шотландией. Страна была разделена, и, когда разразилась гражданская война, мою мать сместили с поста и держали под стражей. Опасаясь за жизнь, она сбежала в Англию под защиту своего брата, моего дяди, короля Генриха VIII, уже на сносях, так что удивительно, как я не родилась в седле.

Очевидно, никто не ожидал, что я выживу, но я развивалась отлично.

– Вы были прекрасной маленькой леди, – часто повторяла мать.

Как только я подросла настолько, чтобы разобраться, кто такие короли с королевами и что есть королевство, мать непрестанно стала напоминать мне, что я третья в очереди на английский престол: у короля Генриха была лишь одна дочь, Мария, а после нее наследовать трон полагалось моей матери.

Король Генрих сильно осерчал, что его сестру вынудили бежать из Шотландии, и пригласил ее на юг, в Лондон. Однако отец отказался ехать с ней. Он хотел примириться с лордами и вернуть свои земли, захваченные во время сражений.

– Он даже не попрощался со мной, – вспоминала мать. – Просто уехал. Можете себе представить, как я была оскорблена, ведь я любила его!

Конечно, я тогда была еще слишком мала, чтобы сознавать, какие тучи омрачат мое детство. Как мы жили в Англии, я не помню, хотя мы провели там около года, и, очевидно, король Генрих с королевой Екатериной уделяли мне внимание. Мать поручила меня заботам своей старой няни и могла свободно планировать свое триумфальное возвращение в Шотландию регентом.

Мне не исполнилось еще и двух лет, когда я впервые ступила на шотландскую землю рядом с Бервиком. Отец встречал нас, но было ясно, как позже вспоминала мать, что это ему разрешили неохотно. Мои родители примирились. Однако по прибытии в Эдинбург мать поняла, что ее не допустят к управлению страной и общаться с юным королем Яковом тоже не дадут.

Долгие годы она боролась за возвращение власти и опеки над сыном, но напрасно. Даже дядя Генрих не помог ей – он подписал мир с шотландскими лордами, не настояв на том, чтобы притеснения, от которых она страдала, были прекращены. Даже денег у матери не было, потому что лорды удерживали доходы от ее владений.

Все это время я мало видела мать, занятую политическими делами и боровшуюся за то, что она считала причитавшимся ей по праву. За мной присматривали няньки и слуги, тем не менее мать находила время рассказывать мне о своем восхитительном прошлом, а также о нынешних огорчениях и проблемах. Она не могла скрыть того факта, что больше привязана к королю Якову, чем ко мне, хотя я была с ней, а с моим братом ей даже не позволяли видеться. Но думаю, это можно понять. Меня воспитывали в убеждении, что мать, и это вполне естественно, должна главным образом печься об интересах своих сыновей, а дочери не так уж и важны. Я ревновала, и мы с матерью никогда не были близки.

Несмотря на все стенания матери по поводу бедности, меня растили как принцессу. Мы переезжали из одного дворца в другой, как маленький двор. Говорить я начала на шотландском, хотя мать учила меня английскому. Меня наставляли в добродетели и милосердии, прививали мне послушание, правдивость и богобоязненность. Я очень старалась быть хорошей и учиться мудрости. И думаю, какое-то время была вполне всем довольна.

Мне было пять, когда мать узнала, что у отца есть любовница. Начались злоречивые ссоры, которые я иногда слышала слишком отчетливо.

В своей душевной муке и ревности мать меня не щадила.

– От вашего отца я столько горя натерпелась! – говорила она мне, совсем еще ребенку. – Я хочу развестись с ним, потому что точно знаю: он меня не любит и демонстрирует мне это изо дня в день!

Сперва я чувствовала себя изменницей за одно то, что люблю своего отца, как предписывают заповеди; потом испытывала угрызения совести за дурные мысли о нем. Я разрывалась на части. Оглядываясь назад, я думаю, что следовало защищать меня от всего этого. Но мои родители слишком далеко зашли в своей ненависти и язвительности, чтобы задумываться о том, как влияет на меня их ругань.

Дугласы, конечно, встали на сторону отца, и, когда в том декабре мать наконец оставила его, дядя Генрих тоже поддержал зятя, считая возмутительным, что жена покинула своего мужа. Но для меня это стало облегчением, пусть даже мне пришлось жить рядом со злящейся и горько стенающей матерью. Едва ли стоит удивляться, что я выросла с предвзятым мнением об отце. И вполне оправданным, ведь он захватил собственность матери и присвоил себе доходы с нее, оставив нас влачить жалкое существование в Эдинбурге.

– Я не позволю ему участвовать в регентстве, когда вернусь назад! – бушевала мать, будто до регентства ей оставалось только руку протянуть, а это было совсем не так.

Потом она заговорила о разводе. Ей пришлось объяснять, что это такое.

– У меня есть основания! – заявила она. – Наше супружество – это двубрачие, потому что, когда мы поженились, король Яков был еще жив.

Даже я знала, что это ложь.

Отец продолжил захват имущества матери, и тогда она объединилась с его врагами. Он жаловался, что она бросила его; мать притворялась, что у нее любовная связь с регентом, герцогом Олбани. Может быть, именно она стояла за попыткой Олбани арестовать отца за измену, хотя, когда его заочно осудили на смерть, просила сохранить ему жизнь и заменить наказание ссылкой. Отец уехал во Францию, а оттуда – в Англию, где мой дядя дал ему прибежище. Конечно, дядя Генрих хотел получить что-нибудь взамен, и отец согласился сформировать в Шотландии дружественную англичанам партию.

Мне было девять, когда Олбани свергли и мать вновь стала регентом. В том же году отец вернулся в Шотландию. Мать не желала иметь с ним ничего общего, будучи уверена, что его подослали англичане и он шпионит для них. Кроме того, она боялась, что он отнимет меня. К тому времени она подпала под чары Гарри Стюарта, молодого амбициозного человека одиннадцатью годами младше ее. Хоть я и была мала, но понимала, что такое адюльтер, и вся сжималась от страха в ожидании унизительного скандала. А мать, по правде говоря, была настолько ослеплена своим глупым романом, что ни о чем не тревожилась.

Отец не расстался со своей любовницей – какие он мог иметь претензии, сам хорош! – но ему был ненавистен Гарри Стюарт, и его возмущало, что я подвергаюсь такому нежелательному и аморальному влиянию. А главное, он хотел получить регентство! Отец примчался в Эдинбург, намереваясь ворваться с парламент, попутно забрав меня, но мать приказала своим солдатам открыть по нему огонь. Отец убрался в свою крепость Танталлон на восточном побережье и принялся собирать вокруг себя многочисленных лордов.

Я не знала, на чью сторону встать. Понимала, что мать и Генрих Стюарт настраивают меня против отца, и отчасти радовалась, когда тот устроил переворот, захватил Эдинбург, созвал парламент и взял под контроль короля Якова, который, находясь под влиянием матери, считал его кем-то вроде Антихриста. Теперь, когда отец оказался у власти, мать была принуждена установить с ним хрупкое подобие согласия, хотя бы ради Якова. Однако наедине и в частном общении она продолжала изводить его, требуя развода.

Вконец измученный, отец согласился, и мать отправила прошение папе развести их на том основании, что до вступления в брак с ней отец был помолвлен со своей любовницей.

– Я убеждала его святейшество принять во внимание, что не знала об этом, и ни вы, ни я не должны понести какого-либо урона или претерпеть вреда, – сказала мне мать, сильно взволнованная.

– Какого урона или вреда? – изумленно спросила я.

Она обняла меня за плечи, что было редким для нее жестом привязанности.

– Часто, когда брак аннулируют, детей объявляют бастардами; но если брак был заключен добросовестно, то потомство от такого союза может быть сочтено законным. Маргарет, я вступала в брак с чистой совестью и не подозревала ничего худого. Вы рождены законно, никогда в этом не сомневайтесь!

Оставалось надеяться, что папа с этим согласится. Я знала, как позорно быть бастардом и что это слово использовали, желая нанести оскорбление.

Мне было одиннадцать, когда папа одобрил прошение матери о разводе. Прислушавшись к ее настоянию, он отдельно подчеркнул, что я дитя законное и меня нельзя лишать наследства. Тем не менее я знала, что в Шотландии меня открыто называют бастардом; говорили даже, что король Яков отзывался обо мне как о своей низкой сестре, и это, как я обнаружила, к своей величайшей обиде, было правдой. Поскольку я никогда не видела этого несносного маленького гордеца, то и не могла призвать его к ответу за гнусные слова. Но я высоко держала голову. Такие вещи произносили тайком и никогда не бросали мне в лицо. Никто не осмелился бы на такое, потому что отец теперь обладал в Шотландии большой властью; он даже назначил себя лорд-канцлером. С матерью никто не считался, она лишь ворчала, что отец держит Якова практически узником и отвлекает его от освоения королевских обязанностей женщинами да игрой в кости. Однако Дугласы теперь вознеслись надо всеми, и никто не осмеливался сказать против них хоть слово.

Потом мать по секрету сообщила мне, что вышла замуж за Гарри Стюарта. Никто не пришел в бо́льшую ярость, чем мой дядя, король Генрих, хотя я чувствовала, что он в некотором роде лицемерит, учитывая, что сам он в то время пытался развестись с королевой Екатериной, чтобы жениться на Анне Болейн. И все же я не могла судить его слишком строго, потому что в конечном итоге он радел о моих интересах. Как ни крути, я оставалась третьей в очереди на английский трон – второй, если учесть тот факт, что никто в Англии не хотел бы иметь королевой мою взбалмошную мать. Для дяди я была невинной жертвой. Он побуждал мать примириться с отцом, если она хочет избегнуть вечного проклятия за прелюбодеяние. Она обязана сделать это ради дочери, распекал сестру дядя Генрих, из естественной любви, нежной жалости и материнской доброты, которых та не может не испытывать к своему ребенку. Там еще много чего было, в этом его письме, о моей красоте и моих добродетелях, при виде которых смягчилось бы и сердце из стали, не то что материнское. Таким образом дядя Генрих намекал, что сердце моей родительницы выковано таким и совсем не похоже на сердца женщин, имеющих детей.

Даже мягкая королева Екатерина написала моей матери и скорбно напомнила, что та совершила великий грех, опорочив законность моего рождения. Мать резко ответила ей, что выходила замуж за отца в полном согласии с совестью и законом, поэтому мой статус не может подвергаться сомнению.

У отца не было времени вникать в тонкости законов. Мне было почти двенадцать, когда он явился в наш дом в Эдинбурге и потребовал, чтобы я немедленно ехала с ним.

– Ваша мать не годится для опеки над вами, – поморщившись, сказал он.

– А вы годитесь, совокупляясь с любовницей? – налетела на него мать.

Отец не удостоил ее ответом. Он подождал, пока гувернантка соберет мои вещи и наденет на меня теплую накидку. Мать визжала и бранилась, но отец ее не слушал, а я забилась в угол и ждала, когда это закончится. Я была не против пожить с отцом. Бесконечные злобные тирады матери и ее жалобы на нашу бедность меня утомили. С отцом мне будет лучше, в этом я не сомневалась. С ним, по крайней мере, веселее.

– Как ваш отец и пэр королевства, я имею право взять вас под опеку, – сказал он, пока мы ехали к Эдинбургскому замку. – К сожалению, ваша мать дает пример дурной морали.

Я была еще слишком юна, и столкновение с проблемой морали ставило меня в тупик; мне было трудно выбирать между родителями. Сама того не ожидая, я довольно сильно скучала по матери, но еще больше меня расстраивало то, что она почти не пыталась меня вернуть. Однако мне так много раз пришлось наблюдать бурные сцены между родителями, что теперь я радовалась возможности вести более спокойную жизнь, по крайней мере какое-то время.

Отец отправил меня жить в замок Танталлон, величественную и неприступную крепость из красного камня, впечатляюще возвышавшуюся на скалистом плато над морем. Это была твердыня Дугласов, выстроенная, чтобы противостоять атакам вражеских армий. Отец поселил меня там, желая уберечь от попыток тайного похищения со стороны матери и ее приспешников. С одной стороны шумело море, с другой высились крепостные валы, а позади них вился глубокий ров. Сюда не проникнешь.

Мои комнаты располагались в башне Дуглас, состоявшей из семи ярусов. Мне нравилось стоять на площадке за зубчатой парапетной стенкой и вглядываться в даль, представляя русалок и разных морских чудищ. Отец позаботился, чтобы меня устроили с комфортом, окружили должным почетом и заботились обо мне как полагается, что бы ни говорил позднее мой брат Яков, который утверждал, будто отец обращался со мной не так, как того требовало мое рождение. Сперва отца я видела редко, потому что он часто находился в Эдинбурге, занятый управлением Шотландией, но его влияние было заметно во всем. Он хотел, чтобы я выросла истинной Дуглас, а не англичанкой Тюдор. Позже, когда мы стали проводить больше времени вместе, между нами возникла прочная связь. Обиженная безразличием матери, я обратилась к нему. Он относился ко мне покровительственно и с любовью, часто говорил, что я его самая любимая женщина во всем мире.

В Танталлоне я провела всего несколько месяцев, когда Яков вскоре после того, как ему исполнилось шестнадцать, объявил себя совершеннолетним и утвердился в правах короля. Первым делом он сбросил ограничения, наложенные на него моим отцом, которые ему не нравились, и сбежал к нашей матери в замок Стёрлинг. Через некоторое время, весьма непродолжительное, Яков лишил отца регентства и запретил ему и всем Дугласам приближаться к его королевской персоне ближе чем на семь миль. Затем он взялся править по советам матери и Гарри Стюарта, которого сделал лордом Метвеном.

Отец приехал в Танталлон недовольный, но с желанием мирно удалиться на покой и не заниматься больше политикой, однако Яков попытался принудить его и всех Дугласов отправиться в изгнание. Отец ответил тем, что укрепил замок и подготовил его к нападению сил короля. Время было напряженное, но мы чувствовали себя защищенными от любых угроз. Давно говорили, что развалить замок Танталлон – значит достичь невозможного. Тем не менее над нашими головами сгустились тучи. Яков объявил отца изменником и осудил на смерть; вся его собственность должна была отойти короне. Тот же приговор был вынесен моему дяде, Джорджу Дугласу, и кузену отца, Арчибальду Дугласу из Килспинди. Оба они сбежали из страны. Отец остался, но он был человек известный, а потому настолько опасался захвата или убийства, что поставил верных ему лордов каждую ночь нести стражу у дверей своей спальни в полном боевом снаряжении.

Жена Килспинди, Изобель Хоппар, тоже укрылась в Танталлоне. Отец назначил ее моей придворной дамой, потому что мне уже исполнилось тринадцать и я была знатной леди. Она стала моей наставницей. Изобель была женщиной сильной и прямой, прежде она пользовалась большим влиянием в высоких кругах. Кузен Арчибальд, вероятно, побаивался ее, как и отец. С такой дамой не забалуешь. Некоторые считали ее гордой и надменной, а мне Изобель нравилась. Она сделала для меня очень много: позаботилась, чтобы я была хорошо образованна, поощряла меня к изящному письму и привила мне любовь к поэзии. Я обещала себе, что когда-нибудь стану такой же свободно мыслящей и бесстрашной леди, как она.

Помимо своих уроков, я училась понимать, что значит быть в оппозиции к королю. Когда летом 1528 года Яков осадил Танталлон, отец легко это выдержал. Мы слышали, как герольды галопом скакали по шотландским границам и возвещали, что король обещает награду любому, кто сумеет вернуть его низкую сестру – меня! – нашей матери, которая должна обеспечить мне жизнь, соответствующую моему рангу. К тому моменту я уже не хотела к ней возвращаться. В душе я лелеяла девичьи мечты выйти замуж за одного из лордов, которые посещали отца в Танталлоне в дни его славы, – светловолосого и прекрасного шестнадцатилетнего графа Ботвелла, – но отцовские осведомители предупредили нас, что мать намерена выдать меня за младшего брата Гарри Стюарта. Я не собиралась этого допускать; отец тоже рассердился, особенно когда узнал, что мать хочет передать своему деверю конфискованные поместья в графстве Ангус.

Граф Ботвелл, я не сомневалась, гораздо лучшая партия. Но было не до романтики. Отец прежде всего хотел переправить меня в какое-нибудь безопасное место, куда руки матери не дотянутся. Он выбрал Англию, рассчитывая, что дядя Генрих с радостью меня примет.

– Вы уже в том возрасте, когда выходят замуж, – сказал он, – и желанная для многих невеста. Король это оценит. Он найдет вам хорошего мужа.

Я печально вспоминала графа Ботвелла, утраченного безвозвратно, и много плакала, переживая скорую разлуку с отцом. Тем не менее я понимала, что его план разумен.

В октябре отец тайно перевез меня в замок Норхэм на английской стороне реки Твид. Граф Нортумберленд предложил мне свою защиту и согласился дать прибежище и моей любимой Изобель. Отца тоже могли тут приветить, если в Шотландии дела для него пойдут плохо.

Норхэм, древняя приграничная крепость, стоял на высоком скалистом берегу над рекой Твид рядом с Бервиком. Однако управляющий лорда Нортумберленда беспокоился, считая, что это неподходящее жилище для дочери королевы. Он был прав. В замке не имелось ни одной комнаты, пригодной для житья: когда шел дождь, вода лилась внутрь сквозь дырявую крышу и протекала до самого подземелья.

Мне было все равно. Я печалилась, что оказалась так далеко от отца, от всего близкого и знакомого. Тоска по дому стала для меня самым тяжелым испытанием. Но со мной была Изобель, и ее бодрящий прагматизм поддерживал меня. Мне обеспечили охрану, и управляющий проследил, чтобы меня разместили со всем возможным комфортом.

Каждый день я ждала вызова к английскому двору, но его не поступало. Я уже знала, что король Генрих решил развестись с королевой Екатериной и целиком погружен в свое «великое дело». В такое время мне было не с руки появляться при дворе. Так что я прозябала в деревне восемь томительных месяцев.

Тем временем отец выстоял против войска короля Якова. Танталлон доказал, что взять его силой невозможно. Отец искал мира, но мой брат предложил такие условия, что стало ясно: он намерен обращаться с отцом как с бунтарем и изменником.

Я проводила бесцветное Рождество в Норхэме, когда короли Яков и Генрих заключили мир, согласно которому Яков получал земли Дугласов в случае, если отцу будет позволено искать убежища в Англии. Весной отец сдал Танталлон в надежде на прощение, которого не получил, и сбежал в Англию. Как же я обрадовалась, увидев его в Норхэме и услышав, что поеду с ним.

Мы отправились на восток вдоль границы к Бервику и там нашли пристанище в замке, смотрителем которого был сэр Томас Стрэнджвейс, ревизор двора моего крестного отца, кардинала Уолси. Замок Бервика оказался для нас безопасной гаванью. Отец оставил меня здесь, а сам поехал на юг, ко двору моего дяди. Кардинал прислал распоряжение, чтобы меня хорошо охраняли и принимали в Бервике. Мне следовало предоставить как можно больше свободы и различных занятий. Больше не переживая за безопасность отца, я была в меру весела и довольна. Опечалило меня известие о кончине кардинала, которому не удалось добиться желанного развода для короля, и, попав в опалу, он умер с горя. А обрадовала новость, что отца хорошо приняли при английском дворе.

Наконец я получила вызов от короля Генриха. Сэр Томас Стрэнджвейс лично сопровождал меня на юг, в Лондон. Изобель поехала с нами, но только для того, чтобы благополучно доставить меня на место. Она не хотела оставаться среди варваров-англичан, как сама их называла. Я приехала весной и с радостью обнаружила, что дядя снабдил меня полноценным новым гардеробом – заказал прекрасные платья из бархата, дамаста и атласа; киртлы и партлеты. Никогда еще я не одевалась так роскошно и красиво.

Меня сильно поразил контраст между Шотландией и Англией. Дядюшка мой пользовался широкой популярностью, свидетельства чему являлись всюду. Англия жила мирно, ее не раздирала вражда между королем и лордами; народ процветал и был законопослушен, двор отличался великолепием и предлагал всевозможные развлечения. Скоро меня закружило в вихре пышных празднеств, маскарадов, музыки, танцев и турниров. В обширном саду, окружавшем королевский дворец, имелись аллеи для игры в шары, банкетные домики и теннисные площадки. Денег тут не жалели, все делалось щедрой рукой. Эти удовольствия стали для меня приятным сюрпризом после относительно бедной жизни в Шотландии.

И все же… я тосковала по дому. Казалось, двор моего дяди находится на другом краю земли, далеко-далеко от скалистых пейзажей Нортумберленда, великолепных холмов Шотландской равнины и впечатляющего мощью Танталлона.

В октябре 1530 года мне исполнилось пятнадцать. Серебряное зеркало говорило, что я расцветаю и становлюсь прекрасной женщиной. У меня были правильные черты лица и огненно-рыжие волосы, доставшиеся мне от материнской семьи. Люди отдавали должное моей красоте, и у меня от этого слегка кружилась голова. Король открыто восхищался моей веселостью и хохотал от моих остроумных замечаний. Думаю, он почувствовал во мне внутреннюю силу и бесстрашие, а такие качества дядя Генрих одобрял. Я правда считаю, что он искренне любил меня. Никогда не забуду его щедрость и доброту, несмотря на все те жестокие уроки, которые он позже мне преподнес.

Однако настроение у дяди не всегда было солнечным. Я сбежала из тенет омраченной враждой родителей жизни только для того, чтобы попасть ко двору, раздираемому «великим делом короля». Папа отозвал разбирательство в Рим, и ситуация зашла в тупик. Королева Екатерина по-прежнему жила в своих апартаментах, Анна Болейн – в своих. Я не удивилась, когда мне сказали, что для меня сочли предпочтительным жить с моей тетей, Марией Тюдор, вдовствующей королевой Франции и герцогиней Саффолк, младшей сестрой матери.

Ее называли французской королевой, хотя Францию она покинула лет пятнадцать назад. При дворе дяди Мария не появлялась уже три года. По причине финансовых затруднений, в которые герцогиня попала из-за штрафа, наложенного на нее братом в наказание за опрометчивый брак – по любви, представьте себе! – с герцогом Саффолком, она редко могла позволить себе поездку ко двору. В любом случае Мария не стала бы туда соваться, она терпеть не могла Анну Болейн, которая высоко вознеслась и с нетерпением ждала, когда ее сделают королевой Англии. Тетушка Мария доверительно сообщила мне: как только ей донесли, что Болейны желают со мной сблизиться, она сразу пригласила меня к себе!

Прибыв в прекрасный дворец Уэсторп в графстве Сассекс, я застала герцогиню вялой и больной. Ее знаменитая красота поблекла. Она была одинока, так как герцог поддерживал короля и редко показывался дома. Мария сердилась на него, ведь он оказывал милости Болейнам, и огорчалась, потому что между ними возникла пропасть.

Я целыми днями бродила по огромному дому, крытым галереям и садам во французском стиле. Во дворе стояла большая статуя Геракла со львом, и я провела немало часов, сидя на спине царя зверей с книгами, которые таскала из библиотеки. Но я была не одна, компанию мне составляли кузины, Франсез Брэндон, которая была младше меня на двадцать один месяц, и девятилетняя Элеанор, а также семилетний кузен Генри, граф Линкольн. Я привязалась к ним и к подопечной герцога Кэтрин Уиллоуби, которой было одиннадцать. Тетушку, женщину мягкую и душевную, любимую всеми, полюбила и я.

Сельская идиллия продолжалась недолго. На Рождество меня вызвали к принцессе Марии в качестве главной дамы ее личных покоев. Моя роль состояла в том, чтобы быть ее первейшей компаньонкой. Перспектива эта меня обрадовала, но все же покидать тетушку было грустно. Печаль моя улетучилась, признаюсь в этом с сожалением, когда из Гринвича прибыла повозка, нагруженная восхитительными платьями и другой одеждой. Король решил, что, учитывая мою новую роль при дворе принцессы Марии, меня следует снабдить соответствующим гардеробом. Как я вертелась перед зеркалом, примеряя платье из алого бархата на подкладке из золотой парчи поверх киртла из алого бархата; атласную ночную сорочку с опушкой из кроличьего меха, черную накидку с атласными вставками… Там была кайма для украшения лифа платьев или головных уборов, батистовые сорочки, носовые платки, халаты и два французских капора из черного бархата. Мой дядя, наверное, потратил целое состояние!

И вот, великолепно снаряженная, я отправилась на Рождество ко двору, поплакав при расставании с французской королевой и моими кузенами. Вскоре я попала в круговерть веселья и праздничных торжеств, наслаждалась своим высоким статусом племянницы короля и купалась в восхищении молодых придворных кавалеров; мне уже исполнилось пятнадцать, и я вполне созрела для ухаживаний.

Новый год принес с собой мрачные события. Король потребовал, чтобы парламент и духовенство признали его верховным главой Церкви Англии. Это был первый шаг к вечному разрыву с папой. Тем летом он расстался с королевой Екатериной и отослал ее от двора. К тому времени я уже крепко сдружилась со своей новой госпожой, принцессой Марией, которая была всего на пять месяцев младше меня. В те трудные месяцы мне все чаще приходилось утешать ее. Встретить более милую и добрую девушку – о таком и мечтать было нельзя, и я сильно печалилась, видя ее столь несчастной. У нас было много общего, мы обе знали, каково это, когда твои родители враждуют. Обеих отцы забрали у матерей. Нас объединяла глубокая вера, и мы постоянно молились о том, чтобы король примирился с папой. Но с течением времени надежд оставалось все меньше.

Осенью дядя прислал мне еще больше дорогих нарядов, и мы с Марией часами увлеченно примеряли мои новые платья, хотя ей, маленькой и худенькой от постоянных тревог и переживаний, они были велики. Я очень жалела Марию и делала все возможное, чтобы развеселить и подбодрить ее. Втайне я порицала дядю за то, как он обошелся с королевой. Но внешне никак этого не проявляла, понимая, что разумнее держать язык за зубами и не встревать в спорные дела. Мне было нужно сохранить симпатию и высокое мнение короля. Я надеялась, что он организует для меня хороший брак.

В том году король прислал мне и Марии деньги, чтобы мы могли развлечься на Рождество. Отсутствие приглашения ко двору разочаровало меня, но, вероятно, так было лучше, потому что там всем заправляла Болейн, а Мария страстно ее ненавидела. Мы проводили время, играя в прятки и в карты или музицируя.

Следующей весной Мария безутешно плакала, когда мы узнали, что архиепископ Томас Кранмер признал брак ее матери недействительным, а саму Марию объявил бастардом. В еще больший ужас ее привело известие о женитьбе отца на Болейн, ждавшей ребенка. Мне довелось стать свидетельницей того, как Мария часами рыдала и стенала, и я заливалась слезами вместе с ней, еще более обильными после сообщения о смерти моей тетушки, королевы французов. Ее смерть сделала меня второй леди в королевстве после Болейн, но я чувствовала себя опустошенной.

В сентябре 1533 года мы с Марией тайно ликовали, узнав, что Болейн родила не долгожданного сына и наследника, а дочь Елизавету. Мария упорно не желала отрешаться от титула принцессы, а также резко отвергла требование признать Елизавету наследницей их отца, а свою мать – вдовствующей принцессой Уэльской; не соглашалась она и с тем, что брак ее матери был кровосмесительным и незаконным. Король пришел в ярость и отомстил тем, что урезал ее двор. Мне позволили остаться, но ненадолго. К декабрю мой дядя был уже настолько раздосадован, по его выражению, «упрямством Марии», что распустил всех ее слуг, а саму бунтарку отправил в Хэтфилд служить новой сводной сестре. Мне сказали – будто тем оказывали великую честь, – что я могу находиться при Елизавете, когда ее привезут ко двору, потому что именно туда я была обязана явиться. Король назначил меня придворной дамой Болейн.

Ехать мне, разумеется, не хотелось, как и служить этой твари, ставшей причиной всех бед Марии. Я понимала, что хранить верность им обеим мне будет очень трудно. Однако выбирать не приходилось. Я зависела от доброты и щедрот дядюшки, а значит, чтобы сохранить его милость, мне нужно было проявить дружелюбие к новой королеве. Оставалось лишь молиться о том, чтобы Мария поняла меня.

Болейн приняла меня прохладно; она не доверяла мне из-за моей прежней близости с принцессой. Нас обеих не сильно радовало сложившееся положение, но мы постарались обратить его себе на пользу. Дядя радовался, видя, как хорошо мы ладим.

Я не могла постичь, что он нашел в этой Болейн. Если присмотреться, она была желтолица и вовсе не красива. Да, она обладала острым умом, этого у нее не отнимешь, и жутко любила флиртовать. Однако было ясно, что ее уловки не всегда достигают эффекта, который она рассчитывала произвести на своего супруга. Иногда он отвечал на них поцелуями и ласками, а случалось, холодно отстранял ее от себя и напоминал, что такие вольности не к лицу королеве. Она смеялась, но глаза выдавали ее. Эту женщину терзал страх. Она непременно должна родить королю сына – только так она привяжет его к себе, и тогда ей будут не страшны козни врагов. Я уверена, новая королева понимала, что без любви короля она ничто.

Со мной обращались, как с дочерью короля, у меня была собственная свита. Мать вспомнила обо мне впервые за несколько лет и написала Болейн – поблагодарила за то, что та нашла для меня место, и приветствовала ее как свою дражайшую сестру. Меня тошнило, но я изображала, что новая госпожа мне нравится.

Не скажу, что в то время я была несчастна. При дворе ко мне все относились с симпатией или даже любили. Имперский посол при обращении величал меня принцессой Шотландской, что вызывало у меня улыбку, потому как я не была ни принцессой по рождению, ни шотландкой. Но ведь приятно, когда к тебе проявляют такое почтение.

Время от времени дядюшка заговаривал о том, что подыскивает мне партию. В качестве потенциального супруга упоминались герцог Флоренции и сын короля Франции. Ничего не вышло в обоих случаях, но я знала, что, хотя издание нового Акта о престолонаследии сделало меня третьей в очереди на трон после принцессы Елизаветы и моей матери, я все равно остаюсь очень желанной невестой. Свадьбы мне ждать недолго, иначе и быть не может.

Очередной акт парламента утвердил моего дядю вместо папы верховным главой на земле Церкви Англии. Все, кто занимал публичные должности, были обязаны принести клятву с признанием его нового титула и брака с Болейн.

Время выдалось беспокойное, но я всячески старалась не вступать ни в какие распри, бушевавшие по всей стране. Клятву я дала. Разделять реформистский пыл сторонников Болейн не рвалась, а вместо этого тихо продолжала соблюдать привычные для меня религиозные обряды. Никто не донимал меня претензиями по этому поводу.

В покоях Болейн часто устраивали развлечения. Мы музицировали на лютнях и пели, танцевали, шутили, играли в карты и кости, флиртовали. Вместе с двумя моими подругами, Мэри Шелтон, кузиной Болейн, и Мэри Говард, которая была замужем за побочным сыном короля герцогом Ричмондом, я сочиняла и собирала стихи. Мы переписали их и переплели в книгу, которую хотели распространить при дворе. Она до сих пор где-то у меня лежит.

Болейн была королевой уже два года, когда на одной из встреч у нее в покоях я познакомилась с ее дядей, Томасом Говардом. Ему исполнилось двадцать три, мне двадцать, и он приходился младшим братом могущественному герцогу Норфолку, но разница между ними в возрасте была очень велика. Мы сошлись благодаря общей любви к поэзии. Том сам писал хорошие стихи, ему нравились словесные игры и загадки. Он остановился у стола, за которым две Мэри и я занимались переписыванием стихотворений, и взял в руку листок с одним из моих. С того момента я пропала.

Мы проявляли осмотрительность. Инстинкт подсказывал, что король не одобрит мою влюбленность в человека, которого не он для меня выбрал. Мой брак находится полностью в его воле и будет заключен ради выгоды короля и Англии. Томас Говард, младший отпрыск знатного рода, человек без наследства, без перспектив и без влияния в какой-либо области, не имел никаких шансов. Но я была молода и своевольна, мое сердце не желало прислушиваться к политическим соображениям. Несмотря на это, я сохранила достаточно благоразумия, чтобы разыгрывать неприступность. Долгое время Том жаловался, что я отношусь к нему пренебрежительно, хотя с моей стороны это была прежде всего осторожность.

– Я люблю вас! – шептал он снова и снова при наших тайных свиданиях.

И неизменно слышал от меня, страшившейся сильнее вовлекаться в эту историю:

– Я могу быть только вашим другом. А дружбу я ценю так же высоко, как любовь.

– Дружбу? – отозвался Томас однажды вечером, когда мы прогуливались в укромном уголке сада. – Если вам от меня нужно только это, тогда лучше нам было вовсе не знать друг друга!

Мои щеки вспыхнули.

– Соглашаясь встретиться с вами здесь, я не предполагала, что вы начнете так бурно выражать свою любовь. Мне нужны честные отношения и дружеская компания.

Это была неправда. Я жаждала его любви, но не смела сказать об этом.

– Я люблю вас безмерно, а вы не хотите это принять! – воскликнул Томас. – Вы хоть понимаете, как это обидно?

– Что может быть обидного в искренней дружбе?

– Это все равно что прогнать меня! – пробормотал он. – Боже, дай мне терпения!

После этого он написал для меня стихотворение, в котором сетовал на мою холодность, и нарисовал под ним две стрелы с зазубренными наконечниками: стрелы Купидона могут ранить.

Я стала относиться к Тому с большей теплотой, просто не могла удержаться – я была без ума от него, но очень боялась, что кто-нибудь узнает о нашей любви и расскажет все моему дяде. Однако постепенно чувства ослепляли все сильнее, и я начала утрачивать ощущение реальности ситуации, в которой мы находились. Но я не так далеко зашла в своем безрассудстве, чтобы забыть о необходимости блюсти свою честь. Я доверилась Мэри Говард, та разрешила нам встречаться в ее спальне и согласилась присутствовать как компаньонка. Так прошло много наших тайных свиданий. Томас говорил, что я – его истинная любовь, и жадно целовал меня, но всегда вел себя как настоящий джентльмен. Хотя мы страстно обнимались, он никогда не просил меня ему отдаться. Это могло подождать до момента, когда мы поженимся. Напрасные надежды, и, думаю, мы оба понимали, у нас нет будущего, однако обманывали самих себя, притворяясь, что оно есть. Так продолжалось целый год.

Нам следовало сознавать: мы навлекаем на себя беду. Всякий раз, как я брала в руки книгу, которую мы с подругами составляли, прямо у меня перед глазами, на первой ее странице стояло спасительное предостережение:

1536 год – был ужасным. В январе умерла королева Екатерина. Четыре месяца спустя я сопровождала Болейн на турнире в Майский день, когда кроль вдруг резко встал и ушел с лицом, подобным грозовой туче, оставив свою супругу в полном недоумении. На следующий день мы все еще рассуждали, что же это предвещает, как вдруг королеву взяли под арест и препроводили в Лондонский Тауэр по обвинению в прелюбодеянии с пятью мужчинами, одним из которых был ее родной брат, и сговоре с целью убийства короля. Даже я сочла это маловероятным.

Двор бурлил от домыслов и пересудов. Все обсуждали, кого арестуют следующим. Дам королевы допросили, но я не замечала ничего неподобающего в поведении Болейн и не могла дать никаких показаний, хотя мне, может, и хотелось свидетельствовать против нее. Когда ярким майским утром ей отрубили голову, я не горевала, потому как ненавидела все, что она олицетворяла собой и за что выступала, хотя скорость, с какой произошла расправа, меня потрясла.

Всего одиннадцать дней спустя мой дядя король женился на одной из фрейлин казненной королевы, Джейн Сеймур. Я порадовалась за него, ведь он любил эту девушку. Джейн была тихая, бледная блондинка, которую никто не считал особенной красавицей, но я знала ее как добрую католичку, порицавшую разрыв с Римом и симпатизировавшую Марии. Меня Джейн тоже любила. Вскоре после свадьбы она подарила мне набор бусин. Жаль, что мне не довелось долго наслаждаться этой дружбой.

Пока происходили все эти судьбоносные события, я жила с Томом в своем мире иллюзий. Я так сильно любила его, что, когда он предложил мне выйти за него, дала согласие. В июне двор переехал во дворец Уайтхолл на открытие парламента, а мы поклялись в верности друг другу и обещали в будущем пожениться.

Я помнила развод своих родителей. Знала, что такое обручение, и понимала, что, дав клятву хранить верность, я его совершила, и оно является таким же обязывающим, как брак, и расторгнуть его может только церковный суд. С моей стороны это было своеволие и безрассудство, но к тому моменту последствия меня уже не волновали. Разумеется, оба мы не сомневались, что наша помолвка вызовет у моего дядюшки бурю гнева, если о ней узнают. В нашу защиту я могу сказать только одно: мы ушли так далеко по пути любви, что переживать о последствиях уже просто не могли. Мы не имели никаких дурных намерений, не хотели никого обидеть. Как же мы были наивны! Нам следовало иметь в виду, что при дворе никакие секреты не остаются тайной надолго.

В праздник Тела Христова король Генрих с королевой Джейн ехали в Вестминстер открывать парламент. Я скакала верхом позади них во главе свиты королевы, потому что меня назначили ее главной придворной дамой. В Вестминстерском аббатстве я несла ее шлейф, когда она шла на торжественную мессу. Заметная роль в процессии отражала мой новый статус. Все дети короля были рождены или объявлены бастардами. Моего брата Якова исключили из очереди на наследование английского престола, потому что он был иностранец, а моя мать отказалась от своих притязаний. Получалось, что я первая в очереди на трон как ближайшая наследница дяди. Все обращались со мной с величайшим почтением.

А сама я вовсе не радовалась своему возвышению, а жутко боялась, ведь теперь то, что сотворили мы с Томом, стало еще более неприемлемым. Однако долго мне переживать не пришлось. Кто-то выдал нас королю. Не знаю, кто именно, но о нашем обручении стало известно. Худшего времени для такого открытия не придумаешь, потому как мой дядя после падения Болейн был крайне не расположен к Говардам и безоговорочно лишил их всех королевских милостей.

До сих пор ломаю голову: неужели это Мэри Говард нашептала о нас с Томом своему отцу, герцогу Норфолку, а тот выдал нас королю? Может быть, таким образом он хотел продемонстрировать преданность своему суверену? Мэри была моей наперсницей и сообщницей, и Норфолк намеревался таким образом отвратить гнев короля от нее и от себя.

Короля сильно разгневали моя глупость и самонадеянность Тома. Могу представить, как он разочаровался, будучи до той поры столь высокого мнения обо мне. Но это было меньшее из зол. Во время допроса мне с ужасающей ясностью открылось: король подозревает Тома в изменническом вожделении короны. Все считали, что он обручился со мной исключительно и только ради того, чтобы занять трон. Но самым обидным было то, что обвинители упорно называли меня незаконнорожденной. Мой дядя ясно дал понять: все вопросы по поводу того, заслуживаю ли я места в очереди на английский престол, сняты.

Оглядываясь назад, я думаю, у короля имелись веские основания подозревать Тома в неблаговидных мотивах, потому что мы обручились после объявления принцессы Елизаветы бастардом. Тогда Том мог осознать, что у меня есть вполне реальные перспективы унаследовать престол. Он мог также усмотреть в нашем браке средство восстановить у власти Говардов и возродить римскую веру. Могу добавить к этому, что Говарды – паписты во всем, разве что сами себя так не называют. И теперь еще я иногда задумываюсь: приходили ли Тому в голову такие соображения? Честно говоря, я в этом сомневаюсь. В сердце своем я знаю, что наша помолвка была основана на любви.

Тома заключили в Тауэр. Когда мне сказали об этом, я впала в истерику. Только через много часов пришли за мной, дрожащей от страха, и отвезли в закрытой барке по Темзе к унылой крепости, где томился мой любимый. У меня слегка мутилось в голове от мыслей о том, что со мной сделают. Первым делом на ум приходила судьба Болейн. Сойдя на берег, я ощутила безудержную дрожь во всем теле. Стражники отвели меня в королевские апартаменты, которые занимала она.

Там я мучилась без сна, в каждом углу мне мерещились призраки. Всякий раз, как открывалась дверь, я думала, что мой час настал. Я могла только сокрушаться о своей злой участи и утрате любимого, да еще молиться, чтобы дядя проявил снисхождение. Он ведь любил меня? Разве это не очевидно, если судить по удобству моих покоев и моим привилегиям? Нет, он явно просто хочет преподать мне урок, который я никогда не забуду.

Я утешалась такими мыслями, уверяя себя, что роскошное заточение – это худшее, что со мной случится, а потому пришла в ужас, когда сэр Уильям Кингстон, констебль Тауэра, сообщил, что против Тома издан Акт о лишении прав и состояния, обрекающий его на смерть за государственную измену. После нашей необдуманной помолвки парламент объявил изменой женитьбу на любой родственнице короля, лишение ее девственности или обручение с ней без королевского соизволения. Мой дядя это решение одобрил.

– Ведь Акт еще не действовал, когда мы обручились! – горячо, но тщетно протестовала я.

– Мадам, я не уполномочен обсуждать распоряжения короля, – ледяным тоном произнес сэр Уильям, – и осмелюсь напомнить вам, что вы находитесь в величайшей опасности. Моя скорбная обязанность сообщить вам о том, что, согласившись на помолвку, вы сами навлекли на себя риск понести смертельное наказание.

Я не верила своим ушам. Этого не может быть! Разве способен мой дядя пойти на такое! Ужас объял меня. Я покачнулась, и сэр Уильям шагнул ко мне, чтобы подхватить, иначе не устоять бы мне на ногах.

Несколько дней я провела в мучительных раздумьях о том, постигнет ли меня страшная казнь за преступную влюбленность. Мне было всего двадцать лет, и я совсем не готовилась умирать. Я хотела обратиться к королю Генриху, к королю Якову, к родителям, но мне не позволяли писать письма. У меня не оставалось сомнений в том, какая участь мне уготована. Я не забыла, что дядя отправил на эшафот собственную жену, а в прошлом казнил и других своих кровных родственников. С чего он станет щадить племянницу? Не составляло труда поверить, что он и меня пошлет на плаху. А мог поступить и того хуже. Болейн осудили на сожжение или отсечение головы, как ему будет угодно. Проявит ли король такое милосердие ко мне? Несколько раз я едва не принималась кричать, думая, что он этого не сделает.

Но потом настало облегчение.

– Вас простили и не лишат жизни, – сообщил мне сэр Уильям, и вид у него при этом был такой, будто он рад не меньше меня. – По причине того, что никаких доказательств заговора и вашего вступления в плотские отношения с лордом Томасом не обнаружилось.

Слава Всевышнему, слава! Я упала на колени.

Сэр Уильям сочувственно глядел на меня.

– Вас успокоит известие о том, что лорду Томасу тоже сохранят жизнь. По велению короля вы оба останетесь в Тауэре.

Во мне загорелась надежда. Дядя крайне редко проявлял снисхождение к осужденным на смерть изменникам. Он просто наказывает нас за дерзость! А после того как мы усвоим урок, может быть, даже позволит нам пожениться.

Что ж, я проявлю терпение. И буду жить надеждой.

Терпением пришлось запастись. Ко мне не пускали посетителей. Жить я была вынуждена скромно, учитывая, что за мое содержание в Тауэре платил король. Я притворилась, что больше не мечтаю о Томе. Решила быть образцовой заключенной, чтобы дядя смягчился и отпустил меня как можно скорее.

С приходом зимы сохранять бодрость духа стало трудно. В покоях королевы стоял холод, несмотря на то что мне позволяли зажигать огонь, ночи были длинные. Часто я лежала без сна, под гнетом тяжких мыслей. Неужели мое заточение никогда не кончится? А потом, в последний день того ужасного года, мне доставили посылку. Я нетерпеливо развернула ее и обнаружила внутри отрезы дорогой серебряной и алой каймы. Затем в комнаты внесли обитое алым бархатом кресло с бахромой из венецианского шелка. Это были подарки от дяди. Смысл их читался ясно. Он потеплел ко мне, и скоро я получу прощение. Я воспряла духом и стала ждать нового, 1537 года с надеждой, потому что впереди забрезжила свобода.

Какое счастье, теперь мне давали письменные принадлежности, и я находила утешение в сочинении стихов, изливая свои чувства. Доступна ли такая же привилегия Тому? Где он, я не знала, хотя меня грела мысль, что любимый рядом. И я постоянно молилась о том, чтобы его содержали в приличных условиях. Родные Тома, наверно, позаботились об этом? Вот бы увидеть его. Я до боли по нему истосковалась.

Родители мои к этому времени уже не могли не узнать о моих злоключениях, даже в Пертшире, где мать жила с Гарри Стюартом. А отец находился при английском дворе; он наверняка в курсе происходящего. Я надеялась и молилась, чтобы кто-нибудь из них за меня вступился. Но в глубине души понимала, что на отца особенно рассчитывать не стоит. Он не осмелится конфликтовать с королем Генрихом, своим благодетелем.

Окна моих покоев выходили в сад, огражденный стеной, где мне позволяли дышать воздухом. Однажды зимним днем, когда я топталась там, засунув руки в муфту, дверь в стене открылась, и вошел привратник с тачкой.

– Доброго утречка, миледи, – сказал он, приподняв шляпу. – Томас Шелтон, к вашим услугам.

Шелтон? Я с удивлением уставилась на него и спросила:

– Вы знакомы с мистрис Мэри Шелтон?

– Я ее брат, – с улыбкой ответил он.

Удивление мое лишь усилилось.

– И вы что же, работаете здесь?

– Мне нужно есть! Я младший сын своего отца, и надеяться на наследство не приходится. Нет ничего постыдного в том, чтобы зарабатывать себе на жизнь. – Он понизил голос. – Мэри велела сказать вам, что лорд Томас Говард просил принести ему в Тауэр книгу стихов. Я сумел помочь. И с удовольствием послужу посредником, если вы хотите что-нибудь ему передать. Никто меня не замечает. Я хожу тут, куда вздумаю.

– Вы это сделаете для меня? – Сердце мое колотилось. – О, благодарю вас, благодарю, мистер Шелтон!

Я взбежала вверх по лестнице, на ходу соображая. Нужно послать Томасу стихи, анонимно, чтобы, если его застанут за чтением, он мог сказать, будто сам их написал. В стихах я сумею лучше выразить свои чувства, чем в письме.

Сев за стол, я попыталась успокоиться и взяла в руку перо, а мистер Шелтон прибирался в саду в ожидании. Слова полились потоком.

Я слетела вниз, как на крыльях, и отдала сложенный листок мистеру Шелтону. Только когда он ушел, мне подумалось, не завлек ли меня этот человек в ловушку? Но зачем кому-нибудь это делать? Я решила, что доверюсь ему.

К вечеру я получила ответ от Тома. Трясущимися руками развернула листок и жадно проглотила написанные слова. Он ответил мне в том же духе.

Он по-прежнему любит меня и считает, что мы связаны! Его любовь превозмогла все препятствия, вставшие на нашем пути. Даже заключение в Тауэр и угроза смерти не поколебали ее. Сердце мое воспарило.

Так между нами завязалась переписка. Никогда еще поэты не сочиняли стихов с такой страстью. Меня радовало, что Том скучает по мне, так же как я по нему, хотя иногда расстраивала звучавшая в его словах горечь. Он без колебаний осуждал наше заключение и тех, кто нас разлучил. Попади его стихи в чужие руки и покажи их кто королю, Тому не миновать беды. Ставить под вопрос или критиковать решения короля всегда было опасно. Но Том явно очень злился. И эта горячность отражала меру его любви.

Мы оба еще надеялись, что нам суждено будущее вместе, хотя Том иногда впадал в уныние. Я подбадривала его, хвалила за преданность и постоянство. Конечно, у меня было больше оснований надеяться на благополучный исход. Король любил меня и иногда проявлял себя снисходительным дядюшкой. Он не послал нас на эшафот, и его недовольство не могло длиться вечно. Да, у нас есть будущее, и в своих стихах я убеждала Тома, что мы должны держаться этой мысли. Рано или поздно нас освободят.

Однако наступило лето, а мы по-прежнему чахли в заточении. Изменились и стихи Тома. Он мрачно рассуждал о безнадежности своего положения и стал болезненно озабочен смертью. Это вынудило меня задуматься: не скрывает ли он чего-то? Его предупредили, что он никогда больше меня не увидит? Когда Том упоминал разлученных любовников, я боялась, вдруг ему сказали, что меня одну отправят куда-нибудь из Тауэра? Как бы то ни было, он явно чувствовал, что для него не осталось в этой жизни ничего иного, кроме как быстро сойти в могилу. Читая его стихи, я плакала, мне так хотелось утешить и приласкать его.

Даже в Тауэре устроили торжества по случаю рождения королевой Джейн принца. Звонили в церковные колокола, и сэр Уильям позволил мне поднять вместе с ним тост. Думаю, к тому времени он уже искренне привязался ко мне. Я не доставляла ему никаких проблем, и он делал все, о чем я просила. Уверена, сэр Уильям ничего не знал о посланиях Тома, которые доставлял мне мистер Шелтон.

Рождение принца означало, что я вышла из опасного положения предполагаемой наследницы трона и перестала быть столь уж важной персоной с точки зрения политики.

Дядюшка в радостном упоении новым отцовством тут же простил и освободил меня. Заточение осталось в прошлом, надежда на свободу победила! Я молилась, чтобы Тома тоже отпустили.

Но я обрадовалась раньше времени. Именно в тот момент, когда я готовилась покинуть Тауэр, меня свалила лихорадка, и я дрожала в кровати, не зная, день на дворе или ночь. Дядя прислал ко мне своего личного врача. Доктор сообщил, что Том тоже болен и после меня он пойдет к нему. К тому времени я уже начала постепенно приходить в себя, хотя была слаба, как котенок. Тем не менее жажда свободы подкрепляла меня, я выздоравливала.

Ко мне пришел сэр Уильям. Лицо его было мрачно. Он произнес слова, которых я не могла понять: Том умер.

Виной была лихорадка, но я убеждена: мой любимый страдал от разбитого сердца и умер из-за меня. Как я рыдала и кляла судьбу вместе с теми, кто разлучил нас, кто обрек Тома на погибель в темнице. Заливаясь горючими слезами, я сокрушалась об утрате любимого. Я будто оледенела внутри. Никогда больше мне не знать любви. Это я ощущала всем своим существом. Мне было двадцать два года.

Дядя распорядился, чтобы меня перевезли в аббатство Сион, на свежий воздух, где обо мне позаботится аббатиса и я смогу восстановить силы. Когда конные носилки увозили меня туда, я слышала поминальный звон колоколов лондонских церквей – королева Джейн умерла в родах. Король будет в трауре, так же как я, но он хотя бы пользовался свободой любить женщину, которую выбрал сам.

Смерть Тома нанесла тяжелый удар по моему здоровью и опустошила душу. К Пасхе я все еще не оправилась окончательно, хотя уже могла совершать небольшие прогулки по крытым галереям двора и монастырскому саду или сидеть в тени старых тутовых деревьев. Благодаря заботам аббатисы я день ото дня набиралась сил, хоть и по-прежнему пребывала в глубокой печали. Много времени я проводила в знаменитой библиотеке аббатства, в поисках книг, которые дали бы мне душевный покой. Жизнь моя подчинялась звону колоколов огромной церкви, которые семь раз на дню призывали сестер на службы. Часто я молилась вместе с ними, посылая святым горячие мольбы о заступничестве за душу Тома.

Сион я покинула в апреле, все еще довольно слабая. Королевы теперь не было, а значит, вернуться ко двору я не могла. Меня отправили к моей давней подруге, леди Марии, которая снова была в милости при дворе, чему много поспособствовала королева Джейн. Мария приняла меня тепло, и я испытала облегчение, получив от нее заверения, что ее никогда не возмущала моя служба Болейн; Мария понимала, что у меня не было выбора, и наша дружба продолжилась.

Дядя еще раз обновил мой гардероб и взял на себя оплату расходов на слуг. По этому признаку я поняла, что окончательно прощена. Однако подарки меня мало радовали. Я пребывала в такой апатии, что даже не примерила платья.

Однажды мне доставили посылку. Это оказался сборник стихов, который был у Тома в Тауэре; там хранились и все наши страстные послания друг другу. Никакой записки к посылке не приложили. Я подозревала, что отправил ее Томас Шелтон. Читая стихи любимого, я снова и снова заливалась слезами.

Тем летом мне написала Мэри Шелтон. Она сообщила, что при дворе ходят слухи, будто граф Уилтшир – отец Болейн, не кто-нибудь! – ищет моей руки. «Нет!» – воскликнула я, хотя находилась в комнате одна. Никогда я не соглашусь на это! Он старик, но не это главное. Ни за что я не выйду замуж за человека из его племени. К счастью, больше ничего такого я не слышала и от души этому радовалась.

Однако не вызывало сомнений, что дядя подыскивает для меня мужа. Он сам написал мне, что у него на примете Козимо Медичи, герцог Флоренции. Некоторое время я представляла себе, как выздоровею и буду жить в Италии, наслаждаясь искусством и культурой этой страны, а также ее животворным теплым климатом. Но о герцоге Козимо я думать не могла. Я была не готова, не в силах выйти замуж все равно за кого. Сердце мое по-прежнему принадлежало Тому. Я предпочла бы умереть и быть похороненной с ним, чем ехать во Флоренцию. Здоровье мое пошатнулось; я уверенно ждала ранней кончины и призывала ее, в самом деле решив умереть. В том году я чувствовала себя такой больной, что даже вызвала отца и собрала друзей, желая попрощаться с ними.

Отец тогда жил при английском дворе. Он тут же примчался и сказал, что мне нужно встать с постели и подышать свежим воздухом, и не отходил от меня, пока я этого не сделала. Каждый день он заставлял меня гулять по саду, потом снова посадил на лошадь. Я правда считаю, что осталась в живых благодаря ему.

Об итальянском браке больше разговоров не велось. Похоже, мне вообще не суждено было иметь мужа и детей. Не знаю, радовала меня такая перспектива или огорчала. Здоровье мое, может, и восстановилось, но не душевное равновесие. Мне нравилась тихая жизнь в деревне. Но, выждав время, дядя взял себе четвертую жену, леди Анну Клевскую, и меня снова вызвали ко двору служить ей в качестве главной придворной дамы. Дядю я не видела три с половиной года и была поражена произошедшими в нем переменами. Раньше он являл собой великолепный образчик мужчины, теперь постарел раньше срока, погрузнел и едва стоял на ногах. Я заметила, что он стал более слезлив, лицемерен и деспотичен, чем прежде. Все остерегались его, но ко мне он отнесся с достаточной симпатией. Все мои проступки явно были забыты.

Я должна была стать первой из шести главных леди двора королевы. Нас представили леди Анне по прибытии ее в Дартфорд после долгой поездки из Дувра. Погода стояла ужасная, и принцесса почти не говорила по-английски, но все время улыбалась. Меня это восхитило. Восхитила меня и ее выдержка, когда вскоре после свадьбы с королем стало очевидно, что он не только не любит ее, но она ему даже не нравится.

Мне повезло. В отличие от других дам, меня поселили в отдельных покоях во дворце, рядом с леди Марией, поэтому в те недели, когда кипящие в котле эмоции грозили выплеснуться через край, я имела возможность укрываться от напряженной атмосферы, царившей в апартаментах королевы. Король редко посещал Анну, весь двор судачил, что с ней он теряет мужскую силу, однако способен совершать супружеский акт с другими дамами. Во всех дворцах только и разговоров было что об этом.

Я жалела Анну и надеялась, она не понимает, что говорят о ней люди. Бедная женщина старалась не показываться и делала вид, будто все идет хорошо. Я проводила большую часть времени за игрой в карты с леди Марией и другими моими подругами. Никто из нас не удивился, когда шесть месяцев спустя брак короля был аннулирован и Анна, очень хорошо обеспеченная, покинула двор в самых дружественных отношениях с королем.

К тому времени всем стало известно, что мой дядя подпал под чары прелестной фрейлины Кэтрин Говард, кузины Болейн. Не прошло и трех недель после развода с Анной, как он женился на ней. В августе, когда был сформирован двор королевы, меня снова призвали быть главной из дам.

Кэтрин мне нравилась. Она была веселая и добрая, разве что немного наивная. Мы, дамы, снова могли наслаждаться танцами, музыкой и предаваться всем своим прежним развлечениям в покоях королевы. Однако меня всегда преследовал призрак Томаса Говарда. Именно здесь мы познакомились и влюбились друг в друга.

Летом 1541 года король Генрих со всем двором отправился в Йорк встречаться со своим племянником. Однако король Яков не приехал, к великой досаде моей и моего дяди. Тот злился на вероломство Якова. Он разгневался бы еще больше, если б знал, что творится прямо у него под носом.

Теперь мне известно, что во время этой поездки, а может быть, и еще раньше, королева при потворстве леди Рочфорд, одной из придворных дам, безрассудно вступила в тайную любовную связь. Клянусь, я об этом не ведала и не замечала ничего, что вызвало бы мои подозрения. Но если бы я догадывалась, то, вероятно, втайне отнеслась бы к этому с сочувствием, хотя поведение Кэтрин считаю чистой глупостью.

Однако не она одна заводила тайные романы.

В конце октября я получила известие о кончине моей матери от апоплексического удара. Я не видела ее тринадцать лет, мы никогда не были близки и редко обменивались письмами. До сих пор у меня болезненно сжимается сердце при мысли, что она всегда предпочитала мне моего брата, хотя, по словам дяди, когда я сидела в Тауэре, мать моя пребывала в большом расстройстве и старалась как могла спасти меня от злой участи. За одно это я оплакивала ее. А когда король предъявил мне свидетельства того, что в час кончины она думала обо мне и просила короля Якова проявлять доброту к сестре и удостовериться, чтобы мне передали оставленные ею для меня драгоценности, я по-настоящему разрыдалась.

Завещанного матерью я так и не получила, а позже узнала, что Яков отдал мои украшения своей новой жене, королеве Марии.

Мне следовало усвоить урок трагических последствий моей любви к Тому, но я этого не сделала. Как беспамятна молодость. И как слепа, глупа и опрометчива бывает любовь.

Он был братом королевы и джентльменом личных покоев короля. Его звали Чарльз, и король относился к нему очень милостиво. Началось все с флирта во время поездки в Йорк. По прошествии недолгого времени я начала испытывать чувства к Чарльзу, хотя никогда не любила его так, как Тома. И все завертелось вновь: тайные встречи урывками, уловки, стихи с намеками. Неудивительно, что я не замечала проказ королевы, так как была слишком увлечена своими собственными, хотя мне удалось сохранить свою честь. Надо было думать лучше, но я такая же, как моя мать, – порывиста в любовных делах.

По возвращении в Хэмптон-корт мы с Чарльзом продолжили устраивать свидания. Потом безо всякого предупреждения арестовали королеву, что повергло Чарльза в шок. Он тоже понятия не имел о происходящем и буквально окаменел от страха за сестру, которую затворили в ее покоях под стражей. Я утешала его, но он не мог успокоиться.

Через неделю Чарльз не пришел на место встречи – в пустой банкетный дом в укромном уголке сада. Я ждала целую вечность, но напрасно. Наконец в ноябрьском мраке вернулась во дворец, раздумывая, связано ли его отсутствие с нынешним положением королевы? Узнал ли он о самом худшем, чего мы все боялись?

Только я вошла, как столкнулась с сэром Энтони Брауном, который всегда дружественно относился ко мне.

– Миледи Маргарет, – пробормотал он, оглядываясь вокруг, не слышит ли кто его, – рад, что встретил вас здесь. Мистеру Говарду запретили входить в покои короля. Остерегайтесь, скоро случится беда.

Он погладил меня по плечу и быстро ушел, а я осталась в полном замешательстве. Какая беда? О нас с Чарльзом узнали? Или это имеет отношение к королеве?

Я бросилась в комнату Чарльза, но там было темно. Напрасно стучала я в дверь. Мне было известно, что в одной комнате с Чарльзом жил его брат Генри, а потому я отправилась его искать.

– Он уехал, – сказал Генри, когда я нашла его в буфетной в довольно сильном подпитии.

– Уехал? Куда? – воскликнула я. – Почему?

– Точно не знаю, – проговорил Генри, с трудом ворочая языком, – но он сказал, что ему запретили показываться при дворе из-за вас.

Выходит, они знали! Я задрожала.

– То есть он оставил меня отстаивать свою репутацию в одиночку? – Я не могла в это поверить.

– Он сказал, что едет во Францию попытать там счастья на турнирах, – добавил Генри, глядя на меня со слезливой жалостью.

– Надеюсь, его там убьют! – бросила я и ушла, едва сдерживая слезы.

Надо же быть настолько неразумной, чтобы доверить свое сердце такому негодяю! Искала лучшего, а что нашла? Вот куда завели меня глупые фантазии!

Я легла на постель и глотала соленые слезы, полная раскаяния и злости. Было ясно, это лишь дело времени, за мной обязательно придут. В голове роились мрачные воспоминания о Тауэре, куда меня наверняка вскорости упрячут.

Момент настал. В дверь постучали. Архиепископ Кранмер и депутация тайных советников короля. Я задрожала. Кранмер строго взглянул на меня:

– Мадам, мы здесь по велению короля. Его величество знает, как нескромно и неблагодарно вы вели себя по отношению к нему сперва с лордом Томасом Говардом, а теперь с мистером Чарльзом Говардом. Он желает, чтобы я вынес вам порицание за ваше поведение и предупредил: остерегайтесь повторения того же в третий раз, старайтесь всецело угодить ему и послушно исполняйте его волю.

Я пала на колени и проблеяла:

– Мне очень жаль, что я обидела его величество.

– Считайте, вам повезло, – отрезал архиепископ. – Король очень раздражен тем, что вынужден в такое время тревожиться из-за вашего поведения.

– Это был всего лишь флирт! – воскликнула я.

– Его величеству это известно, мадам. Тем не менее вы поступили глупо. Ваше замужество в руках его милости, вы не можете располагать собой или пускаться в предосудительный флирт. Я ясно выражаюсь?

– Да, милорд, – тихо проговорила я. – Что со мной будет?

– Двор королевы распускают, – сообщил Кранмер.

Это звучало зловеще, но я была слишком озабочена собственной судьбой, чтобы размышлять об участи Кэтрин.

– Королю угодно, чтобы вас отправили в Кеннингхолл в Норфолке вместе с миледи Ричмонд, если сама она и отец ее милорд согласятся на это.

Мне потребовалось мгновение, чтобы понять: это мера моего наказания. Я поеду в великолепный Кеннингхолл, о котором часто с такой гордостью рассказывала Мэри Говард, и буду жить там с ней, моей милой подругой и такой же, как я, поэтессой. У меня полегчало на сердце. Это даже не изгнание из двора, потому что здесь больше не было места дамам.

Разумеется, герцог Норфолк согласился, и мы с Мэри почти тотчас же покинули Хэмптон-корт. К счастью, во время пути погода к нам благоволила.

– Мой отец рад услужить королю, предоставив вам убежище под своей крышей, – сказала Мэри, когда мы выехали на дорогу, ведущую в Лондон; позади тянулся небольшой эскорт. – Ему грустно видеть его милость таким опечаленным, притом что он чувствует себя в ответе за это.

– Его милость так любил королеву, – сказала я.

– Мы все в ней обманулись, – промолвила Мэри и поджала губы. – Отец говорит, это его злая судьба – иметь двух племянниц, оскорбивших короля. Он опасается, что преступления королевы плохо ему отзовутся. Из-за нее уже несколько наших родственников попали в Тауэр.

– Ну, тогда я рада, что мой дядя по-доброму к нему отнесся, – сказала я, подбирая поводья, чтобы объехать большую лужу.

– Хорошо, что вы будете с нами в Кеннингхолле. – Мэри потянулась ко мне и пожала мою руку.

Кеннингхолл оказался прекрасным домом из кирпича. Только в главном покое там висело четырнадцать шпалер, а в длинной галерее – множество семейных портретов. Столы и даже полы были застланы дорогими турецкими коврами. Мне отвели лучшие комнаты, предназначенные для самых почетных гостей. Сейчас я сижу здесь, на скамье в нише окна, и смотрю на зимний сад, исполненная чувства, что мне очень повезло – стоит только оглянуться на те немыслимые пути, какими шла моя жизнь до сих пор. Если таково мое наказание за связь с проходимцем, то оно нисколько не обременительно. И несоизмеримо мягче постигшего бедную Кэтрин Говард.