О, как оплакивали смерть моей дорогой мачехи! Даже по прошествии двадцати лет я все еще ощущаю отзвуки этой утраты. Хотя я сама и многие, знавшие ее, были потрясены душераздирающим зрелищем тела, безжизненно лежащего на постели после завершения борьбы за жизнь, никто не переживал гибель королевы так тяжело, как мой отец-король. Никогда я не видела, чтобы что-нибудь оказывало на него такое сильное воздействие. Как только королева испустила последний вздох, он, шатаясь, вышел из ее комнаты – по его лицу ручьями лились слезы – и удалился в свои покои, отказываясь допускать к себе кого бы то ни было.

Отец не выносил никаких упоминаний о смерти, так что я не удивилась, узнав, что на следующее утро он спозаранку уехал в Виндзор. Воображаю, как невыносимо ему было оставаться в доме, где лежал хладный труп женщины, которую он любил. Замкнувшись в своем горе, он предоставил нам разбираться с тягостными последствиями. Милорд Норфолк должен был заняться приготовлениями к похоронам, получив распоряжения обставить все с величайшей пышностью. Исполнять роль главной плакальщицы выпало мне – той, для кого королева Джейн сделала больше, чем все прочие. Ей не удалось бы заменить мою дорогую, праведную мать, как никому вообще, но она постаралась вернуть мне привязанность отца, и за это я всегда буду ей благодарна.

Мы, дамы, любившие королеву, по очереди совершали бдение у ее тела. Она выглядела такой спокойной, будто спала, но, прикоснувшись к ее руке, я ощутила холод, и по прошествии нескольких часов лицо королевы приобрело сизовато-серый оттенок. В то утро явились восковщики и поработали над ней. Когда мы вернулись, облаченные в траурные одежды, которые для нас спешно изготовили, она лежала на одре, накрытая дорогим покровом из золотой парчи; в одеянии из тонкой золотистой материи и некоторых своих украшениях; с короной на голове. Распущенные волосы напоминали накидку из светлого золота, лицо ее было подкрашено для придания сходства с живым, а в комнате стоял сильный запах трав и специй.

Мы следовали за траурными носилками, пока их торжественно несли в присутственный зал, где тело королевы находилось следующую неделю. Вокруг него зажгли длинные тонкие свечи, а сбоку установили накрытый черной тканью алтарь с украшенным драгоценными камнями распятием, святыми образами и золотыми кадилами.

Мессы о душе королевы служили день и ночь, а мы, дамы, совершали бдение и следили за тем, чтобы рядом с телом всегда кто-то был. Служители королевского гардероба выдали нам белые платки, чтобы накрыть ими головы и плечи в знак того, что наша добрая госпожа умерла в родах. Мы стояли на коленях в продолжение всех служб и месс, причитали и плакали, а я при этом пыталась забыть о мучительной зубной боли и ломоте в коленях.

У меня было время оплакивать свою утрату и размышлять об ударах судьбы. Детство мое было таким счастливым. Меня, единственную выжившую из шести детей, родители очень любили и баловали, а я их обоих обожала; мне прививали хорошие манеры, благопристойность, учили и дарили радость – до тех пор, пока мой отец не увлекся Анной Болейн. Как же я ненавидела ее, источник всех горестей моей матери и моих. В те ужасные годы я едва могла себя заставить произнести ее имя и никогда, ни за что не признала бы ее королевой. Как я могла, когда моя мать была истиной, законной супругой моего отца? Но того охватило временное помешательство, так он трепетал перед своей чаровницей, и мы с матерью терпели унижение за унижением.

Четыре долгих, страшных года изгнания из двора нас держали вдали друг от друга, и я часто болела. Объявленную бастардом, к моему ужасу и стыду, меня принудили служить сводной сестре Елизавете, которую я никогда не называла принцессой, что еще больше злило Анну Болейн. Вопреки всему я полюбила малышку, ведь свои дети, которых я могла бы лелеять, у меня едва ли появятся. Какой принц захочет взять в жены меня, лишенную прав наследования и униженную? А я не приму мужчину более низкого статуса, сколько бы леди Анна ни угрожала, что выдаст меня за какого-нибудь проходимца. Хотя с нее станется, она может и добиться своего!

Когда моя мать тяжело заболела, я отчаянно хотела ее увидеть. Она умерла, и тогда будто солнце зашло над миром – я блуждала в черной пустоте своего горя. А потом вскрылось коварство Анны Болейн: благодаря удару Провидения и проницательности лорда Кромвеля все узнали, как она изменяла моему отцу с целой чередой любовников и замышляла убить его. Она заплатила за это своей головой. Мать моя, казалось, была отомщена, хотя от пятна незаконнорожденности это меня не избавило. В результате мы с Елизаветой обе стали бастардами, и я старалась как могла заменить ей потерянную мать, хотя мне до сих пор не верится, что она действительно моя сестра. Она вылитый Марк Смитон, красавчик-музыкант, который признался в адюльтере с этой шлюхой Болейн.

Леди Анна в конце концов раскаялась в своей жестокости ко мне. Она встала на колени перед моей подругой, леди Кингстон, женой констебля Тауэра, и просила ее вымолить у меня прощение. Леди Кингстон передала мне ее послание слово в слово, тоже опустившись передо мной на колени, но я не знала, как к этому отнестись. Иисус призывал нас прощать семьдесят раз по семь, но мне пришлось бороться с собой. Как можно простить человека, который разрушил твою жизнь и украл у тебя будущее?

Мы по очереди отдыхали от бдения у смертного одра королевы. Я не переставала думать о бедном малыше, оставшемся без матери, и, как только освобождалась ненадолго, спешила в его детскую удостовериться, что с ним все благополучно, и полюбоваться, как он лежит в колыбели, уютно спеленутый, и тихо посапывает во сне. А мысли мои были об одном: какое горе, что он никогда не узнает своей матери.

Однажды вечером я вышла из присутственного зала, качаясь от усталости, и увидела, что меня поджидает какой-то человек. Это был лорд Кромвель, он оказался мне нежданным другом в моих горестях. Я никогда ему не доверяла, но в последний год, когда король, отец мой, потребовал, чтобы я подписала это ужасное заявление и подтвердила, что брак моей любимой матери кровосмесительный и противен закону, а я в ужасе отшатнулась, лорд Кромвель дал мне мудрый совет и попытался защитить от отцовского гнева. Это был суровый урок прагматизма, мне и теперь еще невыносимо вспоминать о том, что я в конце концов поставила свою подпись; не думаю, что я когда-нибудь смогу простить себя за это. Но я понимаю: отец хотел обеспечить неоспоримое право на наследование престола для своих детей от королевы Джейн.

Кромвель выглядел встревоженным.

– Мадам, я беспокоюсь за короля, – доверительно произнес он, понизив голос. – Я слышал, он затворился ото всех и ни с кем не общается. Епископ Танстолл пытался ободрить его, но тщетно. Он очень тяжело переживает утрату.

– Это неудивительно, – отозвалась я, чувствуя, как слезы вновь подкатывают к глазам. – Мы все горюем по королеве. Это большая трагедия.

– Всемогущий Господь забрал к себе самую благословенную и добродетельную леди, – сказал, присоединяясь к нам, архиепископ Кранмер. – Но подумайте о том, что он дал нам в утешение – нашего благороднейшего принца, предначертав вашему высочеству быть ему матерью. Бог даровал нам эту благонравную леди, и Бог забрал ее, как ему было угодно.

Я не нуждалась в утешениях Кранмера. С чего бы мне? Именно он расторг брак моей матери, и за это я никогда больше не смогу ни любить его, ни одобрять его действий. (В конце концов я воздала по заслугам этому величайшему из еретиков.)

– Может быть, пока лучше оставить его милость короля в покое, – сказала я лорду Кромвелю.

– А может быть, и нет. – Кромвель печально глянул на меня. – Некоторые из его советников считают, что для пользы государства нужно побудить короля жениться снова. После стольких лет ожидания у него наконец появился сын, но принц еще младенец, и в любой момент его может поразить какая-нибудь детская болезнь.

Я была потрясена.

– Ведь королеву еще не похоронили! Ради приличия, милорд, оставьте это пока.

– Некоторые считают, что дело срочное, миледи.

На этом наша беседа закончилась, и я, качая головой, пошла спать. Однако через несколько дней Кромвель опять поджидал меня, когда я вышла из присутственного зала, чтобы найти где-нибудь гвоздики для облегчения усилившейся зубной боли.

– Я получил весть из Виндзора, – сказал он. – Король уже относится к утрате более спокойно. Его посетила депутация лордов, они высказали ему свои тревоги. Он, разумеется, мало расположен к новой женитьбе, но настроился беспристрастно отнестись к тому, что его советники сочтут наилучшим. Теплая забота о своих подданных взяла верх над печальным расположением духа.

– Прошу, не вовлекайте его в четвертый брак слишком поспешно, – строго сказала я.

– Вашей светлости известен случай, когда король делал что-либо вопреки своему желанию? – с кривой усмешкой спросил Кромвель.

– Из милосердия молитесь за душу королевы! – провозгласил ланкастерский герольд, когда двор в полном молчании собрался, чтобы оказать последние почести умершей.

Прошла неделя, и плакальщицы испытали облегчение, когда начался погребальный обряд, потому что все пряности в мире не могли бы скрыть дурной запах, исходивший от тела. Мы с радостью смотрели, как его кладут в гроб и переносят на помост под балдахином, установленный в Королевской церкви, где нам предстояло нести бдение в течение следующей недели.

Я сделала, что могла. Заплатила за мессы, которые будут служить за упокой души Джейн, взяла на себя руководство ее двором, который вскоре распустят. По желанию королевы раздала ее украшения тем, кого она почтила упоминанием в своем завещании, а остальное – драгоценности королевы, те самые, которые моя дорогая матушка была вынуждена отдать этой ведьме Болейн, – возвратила хранителю сокровищницы.

Хорошо, что правила этикета не позволяют королевским особам присутствовать на похоронах своих супругов, потому как я сомневаюсь, что мой отец с достоинством выдержал бы это испытание. Лорд Кромвель сказал мне, что король в добром здравии и весел, насколько это возможно для вдовца. Вероятно, это мало значило, но по крайней мере он снова занялся делами государства.

Последовали обильные излияния народной скорби. По приказу лорд-мэра в Лондонском Сити пропели двенадцать тысяч месс о душе королевы; торжественная служба прошла в соборе Святого Павла. В тот день гроб с телом моей приемной матери церемониально перевезли в Виндзор, где и похоронили, как пожелал отец. Верхом на кобыле, покрытой черной бархатной попоной, я ехала за катафалком, который тянули шесть коней, задрапированных таким же образом. На гробе лежала деревянная фигура королевы в парадной одежде, с фальшивыми распущенными волосами под золотой короной, в правой руке золотой скипетр, на пальцах перстни с драгоценными камнями, на шее – дорогое ожерелье.

Позади меня ехали верхом двадцать девять плакальщиц, по одной на каждый год жизни королевы, а следом за ними шествовали двести бедняков, все с эмблемами Джейн на одежде и горящими факелами в руках. В Колнбруке, Итоне и Виндзоре эти бедняки выходили вперед и выстраивались вдоль улиц. За их спинами стояли толпы скорбящего народа, мужчины – с шапками в руках, и молча следили, как мимо двигается процессия.

Таким манером мы добрались до ступеней церкви Святого Георгия на территории Виндзорского замка, где нас встречали настоятель собора и клир. Гроб приняли на плечи шестеро носильщиков и понесли в церковь, священнослужители направились следом за ними. Там в алтарной части их ждал архиепископ Кранмер, он руководил молитвой паствы, после чего тело торжественно возложили на главный алтарь. Я оставалась при гробе всю ночь и охраняла его, ощущая свою печаль, как тяжкую ношу. Без мачехи мир казался мне пустым, и я не представляла, что будет дальше.

На следующий день пропели мессы и отслужили панихиды, мы накрыли гроб бархатным покровом. Поверх него возложили фигуру королевы. И назавтра мою приемную мать наконец упокоили со всей помпой и великолепием, какие только можно себе вообразить. Ее братья выглядели совершенно убитыми, и неудивительно, ведь сестра была источником их успехов по службе и процветания. Однако не приходилось сомневаться в том, что они, как дядья принца, и впредь не утратят своего огромного влияния. Эта перспектива меня немало обеспокоила, ведь если Джейн была верной католичкой, то Эдвард и Томас Сеймуры держались радикальных религиозных взглядов, это все знали.

Я со слезами следила, как гроб опускали в склеп посреди хоров, перед главным алтарем. Служители двора королевы преломили свои жезлы, символически изображая окончание службы и прекращение долга верности. Все это было так окончательно, безвозвратно, непоправимо. Говорили, что в тот день колокола лондонских церквей звонили шесть часов кряду, в каждой приходской церкви отслужили мессы и панихиды.

Джейн пробыла нашей королевой так недолго – всего семнадцать месяцев, но люди приняли ее в свои сердца, как и мою благочестивую матушку. Джейн подарила Англии принца (чего моя несчастная мать сделать не сумела), за что все мы от души благодарили новопреставленную, так как это устраняло угрозу гражданской войны. А я была благодарна ей за другое, в особенности за попытку остановить нечестивое закрытие монастырей, пусть ей это и не удалось. Я слышала, мой отец был очень резок с ней. Это вполне возможно, но он любил ее, я уверена, по-настоящему, более истиной любовью, чем ведьму Болейн.

После похорон мой отец вышел из уединения и снова взял в руки бразды правления, но радость покинула его, и он набрал устрашающе много лишнего веса, так как печаль и больные ноги не давали ему заниматься привычными упражнениями. Он сидел один, в угрюмой задумчивости, облаченный во все черное, тогда как они с моей мачехой могли бы радоваться рождению ребенка. Двор будто накрыла пелена мрака.

– Я должен жениться снова, – со вздохом проговорил отец. – У меня всего один сын, и нужно обезопасить престол, зачав других.

Мы ужинали в его покое. Он послал за мной, сказав, что ему для поднятия настроения нужна женская компания. Лорд Кромвель тоже был приглашен, он живо вскинул взгляд, как только отец затронул тему брака.

– Альянс с какой-нибудь иностранной державой может принести большие выгоды, сир, – сказал он.

– Я еще не так стар, – отозвался отец, – мне всего сорок шесть, и, должно быть, я – самая желанная добыча в христианском мире.

Я улыбнулась, задумавшись при этом, согласятся ли с ним европейские принцессы? Ведь у него за спиной две мертвые жены и два развода.

– В самом деле, сир. Найдется немало дам, которые сочтут за честь получить предложение вашей руки, но я уже поразмыслил об этом деле, и проблема в том, что прямо сейчас подходящих невест совсем мало. Некоторые из них протестантской веры, другие нежелательны с политической точки зрения.

– Ладно, оглядитесь вокруг, оглядитесь, – отмахнулся отец. – Я полагаюсь на ваше суждение, Пройдоха.

Кромвель скривился, услышав это свое прозвище, но, вероятно, оно было менее обидным, чем «собачка короля Томас», как его называли за глаза.

В ноябре я уехала домой, в Хансдон, где надеялась в тишине и покое сельской жизни утолить свои печали. Я взяла с собой Елизавету и присматривала за ней, так как леди Брайан, мою бывшую гувернантку, а потом воспитательницу Елизаветы, перевели ко двору принца. Малышку это расстроило. Думаю, разлуку с леди Брайан она перенесла более болезненно, чем утрату матери, ведь первая заботилась о ней изо дня в день, с большой любовью, но при этом строго. Однако девочка по натуре была неунывающей, сообразительной, разумной и очень самостоятельной. Я старалась ограждать Елизавету от неудобных вопросов о матери и понижении ее собственного статуса, желая утаить от нее жестокую правду. Даже если она не сестра мне по крови, я любила ее, как сестру.

Мы проводили дни, наслаждаясь простыми развлечениями и вкусной едой. На столе у нас в изобилии бывали куропатки, жаворонки, фазаны, хороший сыр, вишня, яблоки, айва и груши – все это запивалось вином, а однажды даже бутылкой дорого сака[16]. Но зуб снова стал беспокоить меня, да так сильно, что в конце концов отец прислал хирурга, чтобы вытащить его. Процедура была болезненная, но настало благословенное облегчение.

От печальных мыслей я отвлекалась, заказывая новую одежду: вышитые партлеты[17], шапочки из серебра и золота, перчатки из испанской кожи и киртл из серебряной парчи, помимо прочих мелочей. Елизавете, конечно, тоже были нужны обновки, и я задала работу белошвейке, которая изготовила для девочки очень милые вещицы. Днем я музицировала на вёрджинеле, а Елизавета танцевала; по вечерам играла в карты с моими дамами. Не забывала молиться и творить добрые дела, посылала деньги просящим милостыню беднякам и заключенным в тюрьмах, а также знаки благодарности покойной королевы ее слугам. У меня появилось еще два крестника, и я была восприемницей у купелей обоих. Лучше этого для меня могло быть лишь рождение собственных детей.

Поговаривали, будто отец мой ищет себе жену во Франции, дабы уравновесить возросшее могущество императора. Обидно было слышать, что он выразил нежелание брать себе жену из Испании, ведь оттуда родом моя мать. Будучи ее дочерью и наполовину испанкой, я всегда ненавидела французов. Но у короля Франциска имелись дочери на выданье, кроме того, было известно, что во Франции есть и другие высокородные прекрасные дамы.

Отец мой предпочитал не раскрывать никому своих истинных намерений, и, пока он размышлял о французском альянсе, его посланники за границей получили приказ сообщить в Англию о других подходящих невестах, что весьма характерно. Слухов ходило множество, они доносились и до Хансдона, но вскоре мы узнали, что отец заинтересовался моей кузиной, юной герцогиней Миланской, племянницей императора, и хотел сделать ее нашей королевой.

Мессир Шапюи, имперский посланник, писал мне регулярно и держал в курсе происходящего при дворе. Он был одним из моих самых искренних, верных друзей, и я подозреваю, хотел бы значить для меня еще больше. Тем не менее он никогда не нарушал границ приличия, так как находился на службе у моего кузена, императора Священной Римской империи Карла, и был обязан защищать мои интересы. Я нежно любила его за преданность, но он имел духовный сан, был примерно одного возраста с моим отцом и стоял гораздо ниже меня по рангу. Между нами ничего не могло быть, и все же, когда я пыталась представить себе мужа, который когда-нибудь у меня появится, мой воображаемый супруг обладал многими чертами мессира Шапюи и даже немного напоминал его внешне.

Мессир Шапюи писал, что герцогине Миланской шестнадцать лет, она очень высока ростом и совершенная красавица. По общим отзывам, она отличалась мягкостью речи и нежностью лица. Как ни была она молода, а уже овдовела, ее престарелый муж умер, и она еще ходила в трауре. Очевидно, мой отец был очарован рассказами о прекрасной внешности герцогини. Без сомнения, он счел ее молодость преимуществом, предполагая, что характер невесты можно будет легко сформировать так, чтобы он ему подходил.

Но потом король, всегда отличавшийся непостоянством, переменил свое мнение. Шапюи сообщил мне, что он теперь ищет себе супругу в теле, так как сам – мужчина видный. Из этого я заключила, что отец еще сильнее растолстел, это меня обеспокоило, так как набор веса не способствовал улучшению его здоровья.

«Супругой в теле», которую он себе присмотрел, стала еще одна вдова, французская благородная дама по имени Мария де Гиз. Она была взрослой, разумной женщиной и, что еще важнее, родила двух сыновей. Однако, получив заранее предупреждение о том, что мой отец будет делать ей предложение, быстро вышла замуж за другого претендента на ее руку, шотландского короля.

Отец пожал плечами, стряхнул с себя разочарование и отправил своего художника, мастера Гольбейна, в Брюссель рисовать портрет герцогини Миланской. Погруженный в мысли о браке, он снял траур. С момента смерти королевы Джейн прошло пять месяцев. Отец вызвал нас ко двору отпраздновать вместе с ним Пасху, и я попросила у него разрешения надеть новое платье из белой тафты с бархатной каймой, что казалось приемлемым для женщины, только что снявшей с себя черные одежды, и для светлого праздника Воскресения нашего Господа. У Елизаветы тоже было новое платье, и она радостно кружилась в нем, очень довольная собой. В четыре с половиной года девочка была мила и уверена в себе, гораздо больше, чем я в ее возрасте. Я внимательно наблюдала за ней – как бы она не оказалась слишком похожей на свою мать. Это было бы невыносимо!

Состояние отца привело меня в смятение: он постарел с того момента, как мы виделись в последний раз, и постоянно мучился болью из-за язвы на ноге. Вскоре его убедили покориться и последовать совету хирургов-цирюльников, которые рекомендовали вскрыть нарыв, что облегчило страдания короля, но не исцелило его. Я знаю, его огорчала необходимость сильно урезать число столь любимых им спортивных занятий: он больше не выезжал верхом на турнирную площадку, но был вынужден сидеть и наблюдать за молодыми мужчинами, находившимися в лучшей форме и делавшими то, в чем раньше он превосходил их всех. Растущая малоподвижность способствовала тому, что он раздался вширь, а его некогда великолепные золотисто-рыжие волосы стали редеть. Однако он по-прежнему роскошно одевался, при дворе даже установилась новая мода на короткие накидки с подкладными плечами и пышные рукава. Вскоре все мужчины облачились в такие наряды, вследствие чего растущая в обхвате фигура короля больше не выделялась так сильно на фоне остальных.

Из-за боли и надвигающейся немощи нрав отца стал непредсказуем. Не я одна страдала от его хлесткого языка, на бедного Кромвеля король орал каждую неделю. Из-за дверей доносились его крики, он обзывал Кромвеля подлецом, награждал и другими, еще менее лестными эпитетами, которые я стыжусь повторять. Иногда он даже давал ему крепкие затрещины. После одной из таких вспышек я видела, как Кромвель выходит из кабинета короля: волосы взъерошены, всего трясет – такого страху натерпелся, но на лице улыбка. Мы все постепенно приучались ходить на цыпочках вокруг короля из опасений задеть его раздраженную чувствительность, потому что, находясь не в духе, он мог быть опасен.

Именно в такое настроение король впал, когда услышал, что старый священник моей матери, отец Форрест, по-прежнему, даже сидя в тюрьме, выступает в ее защиту, и немедленно отдал приказ отвести старика на луг Смитфилд и поджарить в цепях над огнем. Отец Форрест был милый человек, добрейшая душа, очень честный и набожный, к тому же преданно любил мою мать. Услышав о его жутких страданиях, я пришла в отчаяние. Иногда мне казалось, что мой отец – самый жестокий человек на всем белом свете.

Наступило лето, и настроение у короля как будто улучшилось. Он распорядился, чтобы принца Эдуарда привезли в Хэмптон-корт, и все его дети находились в одном месте. Эдуард в сопровождении огромной свиты прибыл ко двору, разодетый в золотую парчу; его держала на руках леди Брайан.

Моему маленькому брату было восемь месяцев, и он цвел здоровьем. С серьезным личиком в форме сердца, твердо смотревшими синими глазами и заостренным подбородком он походил на эльфа. Это был самый прелестный ребенок из всех, кого мне доводилось видеть. Я никогда не уставала любоваться им, с удовольствием наблюдала, как он сосет грудь своей кормилицы, матушки Джек, и как мой отец гордо носит сына на руках, показывает его придворным и подходит к окну, чтобы собравшийся внизу народ мог посмотреть на своего будущего короля.

Мне нравилось возиться с Эдуардом и чувствовать его крепкое маленькое тело у себя на коленях. У принца тогда была открытая натура. Пока еретики-протестанты не взялись за него, он всегда радостно шел ко мне с серьезным и любящим выражением на лице. Когда я просила своих менестрелей играть для него, он не мог усидеть на месте и подскакивал у меня на руках, как будто хотел танцевать. Честно, я не чувствовала никакой ревности к этому ребенку, теперь стоявшему первым в числе наследников, выше меня. Я никогда не желала стать королевой Англии. Мне хотелось только выйти замуж, иметь детей и жить спокойно.

Тем летом Франция и Испания подписали мирный договор, который оставил Англию в опасной изоляции. Так как отец мой порвал с папой и объявил себя верховным главой Церкви Англии, он был уязвим для враждебных действий католических правителей и тем не менее рассчитывал жениться на герцогине Миланской. Я находилась при дворе, когда доставили ее портрет – великолепный эскиз в полный рост, запечатлевший притворно застенчивую молодую женщину с загадочной улыбкой и зовущими глазами.

«Скорее, дерзкую, чем застенчивую», – подумала я.

Но отец был очарован и немедленно отправил в Брюссель посольство с предложением о браке. Вскоре доставили ответ герцогини. Она обеспокоена тем, что король так быстро потерял трех своих предыдущих жен: первую отравили, вторую казнили без вины, а третья умерла в родах от недостатка заботы. Будь у нее две головы, писала герцогиня, одну она предоставила бы в распоряжение его милости!

Короче говоря, она отвергла моего отца. Думаю, хоть он и брызгал слюной, порицая ее наглость, втайне испытал облегчение, когда прочел слова, недвусмысленно свидетельствовавшие о развязности и неуважении к нему этой девицы.

– Его милость теперь склонен принять мой совет и поискать невесту у протестантских правителей Германии, – сказал мне Кромвель, пока мы прогуливались с ним по саду, благоухавшему поздними розами. – Думаю, он охотно отбросит религиозные сомнения, если в результате заключит союз, который снова склонит баланс сил в Европе в пользу Англии.

– Но… королева-протестантка?

Я давно уже сокрушалась о том факте, что некоторые княжества в Германии приняли лютеранскую веру. Они были постоянной занозой в боку у императора и угрозой единству христианского мира.

– Принцессы, которых я присмотрел, воспитаны матерью в строгой католической вере, – с улыбкой ответил Кромвель. – Это их брат обратился в лютеранство. Я говорю о трех детях герцога Клеве, который имеет либеральный, просвещенный подход к религии. У герцога Иоганна две незамужние дочери, Анна и Амалия. Он поспешил предложить королю руку старшей, Анны, прекрасно понимая, что для нее это будет великолепная партия.

– Надеюсь, она не взбалмошная шестнадцатилетняя девчонка, как герцогиня Миланская.

Я не слишком обрадовалась известию, что мой отец женится на принцессе из маленького германского княжества. О небеса, я даже не представляла, где оно находится!

– Ей двадцать три, – утешил меня Кромвель.

– Странно будет иметь мачеху всего на год старше меня.

Кромвель сорвал розу и преподнес ее мне – неожиданно галантный жест со стороны человека, который обычно так расчетлив.

– Вам, может быть, и не придется иметь такую мачеху. Переговоры займут какое-то время, и, боюсь, его королевское величество не особенно заинтересован в этом деле.

Тем летом я видела ее. Королеву Джейн. В покоях, где она умерла, все оставалось на своих местах, никто там ничего не трогал, и я захотела забрать книгу, которую давала ей почитать. Поднялась по лестнице в комнаты королевы, которые изначально предназначались для моей матери, и отворила дверь. Тут пахло плесенью и запустением. Я нашла книгу и удалилась, однако, обернувшись назад на лестнице, заметила в сумеречном свете над своей головой какое-то мерцание, и – клянусь этим днем! – то была моя покойная мачеха, несшая в руке зажженную свечу и одетая в белый ночной халат, подол которого волочился по полу. Это была она, как живая, только лицо светилось. Я неотрывно смотрела на нее, слишком потрясенная, чтобы ощущать страх, а она проплыла мимо меня по лестнице и вышла во внутренний двор. Я попыталась догнать ее, но она исчезла.

Долго я раздумывала над смыслом увиденного. Было ли то предостережение против предполагаемого брака отца? Мачеха моя строго держалась католической веры, ей бы не хотелось, чтобы ее место заняла королева, связанная с протестантством. Реформаторское рвение Анны Болейн ей претило.

Или она пришла показать, что присматривает за мной? Поразмыслив, я предпочла последнее объяснение. Вот бы моя дорогая матушка являлась мне таким образом! Но ее благословенная душа пребывала с Господом и ангелами, она ждала меня на небесах.

Позже тем же летом я отвезла Елизавету обратно в Хансдон. В отсутствие королевы двор был мужским угодьем, и отец посчитал, что нам лучше уехать, сославшись на пользу сельского воздуха для здоровья.

Леди Брайан регулярно писала мне и сообщала, что принц быстро растет. Он научился стоять, и у него выросло четыре зуба еще до первого дня рождения. Прочтя это, я с печалью вспомнила королеву Джейн и представила, как она радовалась бы и гордилась своим сыном. Когда Эдуарда отлучили от груди, матушка Джек была отпущена, а на ее место заступила миссис Сибил Пенне, которая была назначена главной няней принца под началом леди Брайан.

Все это мало меня волновало, к тому моменту моим умом завладели другие проблемы. Темные дела творились, я сильно переживала за свою любимую наставницу, леди Солсбери. Она была из старого королевского рода Плантагенетов и крепко дружила с моей матерью, а когда я была мала, они обе мечтали, что я выйду замуж за сына леди Солсбери, Реджинальда; мне и сейчас эта идея кажется превосходной. Но отец мой ее не принял. Он не доверял своим родичам Плантагенетам – боялся, что они устроят заговор с целью захватить трон. Не желал понять, что, выдав меня замуж за человека из старого королевского дома, который был низвергнут при основании его собственной династии, когда мой дед, король Генрих VII, одержал победу в битве при Босуорте, он объединил бы две королевские линии. Потому Реджинальд вступил на церковное поприще, теперь уже был кардиналом, и, к несчастью для меня, врагом моего отца, а я оставалась всего лишь леди Марией, самой несчастной дамой во всем христианском мире.

Леди Солсбери я обожала. Когда стало ясно, что брата у меня не появится, как единственную наследницу своего отца, меня отправили в замок Ладлоу учиться быть принцессой Уэльской. Леди Солсбери поехала со мной и отвечала за мой двор, облегчала мне разлуку с матерью и следила, чтобы я была всем довольна, здорова и занята уроками. Несмотря ни на что, те два года в Ладлоу стали для меня счастливыми.

Потом, в одиннадцать лет, я вернулась ко двору и обнаружила щеголяющую там Анну Болейн. Леди Солсбери Анну невзлюбила, не одобряла ее, а потому была уволена. Ее место заняла тетка Болейн, которой племянница велела бить меня, потому что я была «проклятым ублюдком». Однако та обращалась со мной хорошо, насколько это было возможно, скрывая симпатию ко мне под резкостью манер и грубостью речи, и защищала меня от худших проявлений мстительности своей племянницы. Как же я скучала по леди Солсбери в те годы, лишенная общества матери. И как без ума радовалась, когда с приходом королевы Джейн мою наставницу снова позвали ко двору. На сердце потеплело, едва я услышала приветственные возгласы встречавших ее людей и снова очутилась в ее любящих объятиях.

Но вот теперь измена запятнала семью Поул, и моя любимая леди Солсбери оказалась в опасности. Два года назад, находясь в Италии, кардинал Поул написал трактат, в котором осуждал брак моего отца с Анной Болейн, причем в весьма оскорбительных выражениях. Ему повезло, что он тогда пребывал в Риме, вне досягаемости для короля. Если бы отец мог арестовать Реджинальда, он точно лишил бы его головы, потому как не питал ни малейшего уважения к кардиналам, что показала казнь почтенного кардинала Фишера. Он и уважаемый сэр Томас Мор оказались в числе тех немногих, кто поддержал законность брака моей матери. Именно поэтому их постигла смерть.

Прочтя трактат Реджинальда, мой отец вскипел от ярости. Узнав об этом, я забеспокоилась, особенно когда Шапюи сообщил, что леди Солсбери почувствовала необходимость обособиться от своего любимого сына и написала суровое письмо, в котором порицала его изменнические взгляды.

Мой отец не принадлежал к числу людей, способных прощать и забывать. До одержимости подозрительный к своим родственникам Плантагенетам, он убедил себя в том, что Поулы – свора предателей. За ними явно следили, и в августе меня потрясло известие о том, что младший брат Реджинальда, Джеффри, заключен в Тауэр за сообщничество. Еще сильнее я ужаснулась, когда в декабре самый старший из братьев Поул, лорд Монтегю, и один из их кузенов, маркиз Эксетер, были казнены за то, что составили заговор с целью убить короля. Невероятно, чтобы маркиз, добрый и честный, человек принципов, который поддерживал мою мать и королеву Джейн, мог быть виновен в таком страшном преступлении. На самом деле я этому не поверила.

Я даже думать не могла о том, как моя дорогая леди Солсбери переносит потерю сыновей – один мертв, другой в тюрьме, третий в изгнании. Должно быть, она жутко горевала, ведь дети были для нее всем. Я молилась за них и за сыновей казненных лордов, двух маленьких мальчиков, которые томились в Тауэре вместе с другими родственниками без надежды выйти на свободу, если принять во внимание нрав моего отца. Казалось, он вознамерился изничтожить или устранить всех остававшихся в живых членов дома Плантагенетов.

Близилось Рождество 1538 года, но приготовления к нему меня не радовали. Грустно размышляя о недавних печальных событиях, я помогала Елизавете шить батистовую сорочку в подарок Эдуарду к Новому году. Втайне я радовалась, что нас не пригласили ко двору, так как понимала: мне будет трудно скрывать переживания по поводу постигшей моих родственников участи. Йолетиды мы провели в Хансдоне и веселились как могли.

С наступлением нового 1539 года я получила пренеприятнейшее известие. Герцог Клевский предложил двойственный альянс: мой отец женится на его дочери, я выйду замуж за его сына, омерзительного протестанта Вильгельма. Боже правый, избавь меня от такой судьбины!

Герцог попросил, чтобы ему прислали мой портрет. Кромвель дал мне знать, что он возражал против этого, так как посол герцога вполне мог свидетельствовать о моих красоте, изяществе и превосходных добродетелях, которых имеется столько, что, несмотря на мой статус бастарда, невозможно усомниться в том, что любой мужчина не замедлил бы повести меня к алтарю. Я понимала: Кромвель мне льстит, но, кроме того, считала, что так он проявляет ко мне доброту. Правда, спас меня от нежеланного поклонника отец, который осознал, что мой брак с Вильгельмом Клевским будет препятствием для его женитьбы на Анне или Амалии: в результате он станет моим родственником по браку, а не только родителем. Такой союз считается кровосмесительным, а отец не желал идти на подобный риск. Его первые два брака аннулировали на основании этого, хотя брак моей матери, конечно, таким отнюдь не был. Но отец никогда не признал бы своей неправоты.

Вскоре из Рима пришла жуткая новость: то, чего я боялась уже несколько лет, произошло. Ужаснувшись казни Монтегю и Эксетера, папа отлучил моего отца от церкви.

Я молилась за короля, как никогда прежде. Что он чувствовал, отрешенный от Господа, христианского братства и таинств Церкви? Как страшно сознавать, что твоя душа находится в смертельной опасности. Но, разумеется, мой отец стоял на том, что решение епископа Рима – так он называл папу – не имеет силы в Англии. Оно ничего не меняет. Однако из тактично составленных писем Шапюи следовало, что Франция и Империя отныне враждебно настроены к моему отцу. День ото дня союз с Клеве набирал привлекательность. Можно было рассчитывать, что герцог Клевский сохранит дружеские отношения с Англией вопреки папской анафеме.

Мартовские ветры завывали вокруг Хансдона. Пришло еще одно письмо от Шапюи. Служители короля обыскали дом леди Солсбери. Они нашли знамя с вышитым королевским гербом Англии, каким пользуется только монарх. Это навлекало на нее обвинение в том, что моя дорогая старая наставница якобы замышляла захватить корону.

– Это смехотворно! – воскликнула я, обращаясь к своей подруге и придворной даме Сюзанне Кларенсье. – Леди Солсбери шестьдесят шесть лет, она слишком стара, чтобы затевать мятеж! В ней нет ни капли вероломства.

И тем не менее ее отправили в Тауэр. Читая о том, в какой строгости держали там узницу – в холодной камере, без нормальной пищи и одежды, – я плакала. Я разочаровалась в отце. Куда подевалась его человечность? Он, видно, хотел убрать леди Солсбери с дороги, как и остальных ее родственников. Это стало окончательно ясно в мае, когда парламент издал против нее Акт о лишении прав и состояния, отняв у несчастной жизнь, титул, поместья и имущество.

– Нет! – закричала я, услышав эту новость. – Только не милая леди Солсбери! Неужели мой отец лишит ее головы?

Я, трепеща, ожидала вестей. Мне сказали, что король забрал себе всю ее собственность, но о распоряжении совершить казнь ничего не было слышно. Неделя проходила за неделей, и я начала успокаиваться, предчувствуя, что король оставит несчастную томиться в темнице или даже отпустит. Я молилась, чтобы этот день настал поскорее.

Однако король воспринял так называемую угрозу всерьез, что явствовало из новых мер безопасности, предпринятых по его настоянию для охраны принца. Двор у Эдуарда теперь был больше прежнего, для защиты самого дорогого сокровища в короне Англии не жалели никаких усилий и затрат. Думаю, все понимали: чем скорее у Эдуарда появится брат, тем лучше.

Холодность между Англией и двумя союзниками, Францией и Империей, возрастала, что меня расстраивало. Как и моя мать, я всегда хотела видеть Англию соединенной вечной дружбой с Империей. Но когда император и король Франциск подписали новое соглашение, договорившись не заключать впредь никаких альянсов, не заручившись их обоюдным одобрением, мой отец наконец принялся за брак с принцессой из Клеве всерьез. Он отправил в Германию послов, а следом за ними Гольбейна с поручением создать для него портреты Анны и Амалии, чтобы решить, какая из двух девиц нравится ему больше.

Кромвель написал мне. Судя по всему, он желал скорейшего заключения этого союза.

– Все восхваляют красоту леди Анны, в коей она превосходит герцогиню Миланскую, как золотое солнце затмевает серебряную луну.

Шапюи с присущей ему мерой язвительного остроумия сообщал, что мой отец уже воображает, будто влюблен в эту даму, и даже заявил, что готов взять леди Анну без приданого, если ему понравится ее портрет.

Сегодня это изображение у меня, миниатюра в оправе из резной слоновой кости, которая раскрывается, а внутри – скромно улыбающаяся Анна. Лицо у нее ясное, взгляд твердый, черты нежные и привлекательные, головной убор в голландском стиле скрывает волосы. Она очень на себя похожа, до мелочей. И весь мир знает: узрев этот портрет, мой отец сразу решил, что хочет жениться на этой девушке.

Я испытала смешанные чувства. Мне хотелось снова видеть его счастливым и довольным, каким он был с королевой Джейн. И при этом я боялась, что позиции протестантов сильно укрепятся, если королевой станет Анна Клевская. Может, принцессу и растили католичкой, но брат ее, который ныне управлял герцогством Клеве, был лютеранин и вполне мог заразить сестру своей ересью. Не попусти Господи, чтобы она оказалась второй Анной Болейн, а именно на это и надеялись реформисты.

Шестилетняя Елизавета очень любопытствовала, какой окажется ее новая мачеха.

– Вы думаете, она пригласит меня ко двору? Позволит носить красивые платья и танцевать? – с надеждой вопрошала она.

– Не уверена, что она любит танцы, – уклончиво ответила я сестре.

Все обсуждали строгость воспитания Анны. Очевидно, в Клеве при дворе косо смотрели даже на занятия музыкой. Про себя я молилась: лишь бы она не оказалась драконом, не одобряющим любые легкомысленные развлечения, так как сама очень любила музыку, танцы и азартные игры. Какие еще удовольствия мне оставались?

– Я сделаю так, что она их полюбит! – заявила Елизавета, откинула назад длинные рыжие волосы и показала несколько танцевальных шагов.

Что за очаровательное и своевольное дитя!

В октябре я гостила в замке Хартфорд, и там меня настигло известие о заключении брачного договора. Мы узнали, что мой отец принял послов из Клеве по-королевски. Сказать по правде, меня больше беспокоили мои собственные сокращающиеся ресурсы. Приближалось Рождество, деньги, выделенные мне отцом, кончились, и я поняла, что средств на покупку подарков и достойную встречу праздничного сезона просто нет. Кромвель в который уже раз пришел мне на выручку и убедил короля восполнить дефицит моего бюджета. Сам он прислал мне в подарок прекрасного коня. Это заставило меня задуматься: неужто Кромвель, как и Шапюи, питает ко мне более глубокие чувства, чем способен признать? Отчего тогда он проявляет такое дружеское участие ко мне в моих трудностях?

Шапюи сообщал, что ведутся пышные приготовления к приезду принцессы Анны. Без сомнения, меня скоро вызовут ко двору для знакомства с новой мачехой. Я горячо молилась о том, чтобы она была так же добра и расположена ко мне, как королева Джейн.

Началась упорная борьба за места при дворе новой королевы. Отец планировал устроить свадьбу на Рождество в Гринвиче, чтобы, после двенадцати дней торжеств, Анну короновали на Сретенье. Мне доставило больше удовольствия известие, что король в ликующем настроении и нога беспокоит его меньше. Судя по всему, отцу не терпелось увидеть невесту!

Мы все ждали ее. Прошло два года по смерти королевы Джейн. Англия была готова принять новую королеву и выгоды, которые та принесет с собой. Отставив в сторону все сомнения, я решила встретить ее тепло и подружиться с ней, если получится. Ей это понадобится, я не сомневалась.