До сих пор я могу передвигаться и благодарю за это милостивого Господа, потому что наверняка сошла бы с ума, окажись прикованной к этому креслу у очага. Слуги, которые помогают мне, все равно считают меня безумной, Томас позаботился об этом. Их уже осталось мало, не то что в те славные времена, когда мы с Уильямом впервые приехали сюда. Тогда слуг тут было хоть отбавляй, и все сияло новизной. Конечно, ведь его отец только успел закончить стройку – закончил и отправился на покой. Я никогда не видела сэра Джеффри. Он умер задолго до того, как мы с Уильямом поженились. О, тогда я была молода и прекрасна. Молодые не понимают, как скоротечна красота.

Теперь никого не осталось из тех, кого я больше всех любила. Трое детей из десяти до сих пор живы: озлобленная Анна, лицемер Джеймс и ханжа Уильям. Я никого из них не вижу, потому что все они далеко. Как тяжело прошлась по всем нам жизнь.

Сегодня приезжал архиепископ Кранмер со скорбным ликом и видом человека, выполняющего тяжкую обязанность. Я его хорошо знаю; когда-то он был домашним священником в нашей семье. Я предложила ему отобедать, и слуги, которых пришлось немного постращать, неохотно собрали для нас кое-какой еды, когда мы сели за стол в холле, потому как я настояла на соблюдении церемоний. Нас окружали осязаемые свидетельства богатства Томаса: прекрасные гобелены, турецкий ковер, посуда из золоченого серебра. При всем этом он оставил мне каких-то жалких четыреста фунтов в год с моих же имений!

Что ж, много добра обрел он в конце концов от своих сокровищ? Мы приходим в этот мир ни с чем и ничего не можем из него забрать.

– Простите, что нарушаю ваше скорбное уединение так скоро, – сказал архиепископ. – Я почувствовал себя обязанным прийти и объяснить вам, что теперь будет происходить.

– Мне выпало столько горя в последние годы, что я утратила к нему чувствительность, – был мой ответ.

На глазах Кранмера блеснули слезы.

«Он делает это ради нее», – поняла я.

– Ситуация такова: сонаследниками вашего покойного сына являются ваша внучка мистрис Стаффорд и корона, – мягко проговорил архиепископ, перебарывая свои чувства.

Корона. Ну конечно. Но все должно было отойти моему внуку Джорджу или, если не ему, то Анне и Мэри, либо дочери Анны, Елизавете. Девочке уже пять лет, если мне не изменяет память, а она меня теперь частенько подводит. Но ни Джорджа, ни Анны уже нет, их доли в отцовском богатстве были конфискованы по изданному позже Акту о лишении прав и состояния… Нет, сейчас я не буду думать об этом, хотя, видит Бог, их ужасные судьбы наполняют мои ночные кошмары. Бедняжка Елизавета. Мало того что лишилась матери, так еще должна в столь юном возрасте нести на себе пятно незаконного рождения и страдать от лишения наследства. Мне от этого хочется плакать.

– Собственность покойного графа Уилтшира должна быть разделена, – сказал Кранмер, делая глоток супа.

Ни у меня, ни у него не было аппетита, да и вообще я в последние дни мало ем.

– И кто что получит? – поинтересовалась я, раздумывая о своей судьбе и надеясь, что смогу остаться здесь, в Хивере.

Мэри живет в Кале, и, если замок перейдет ей, она меня не выгонит. У нее мягкое сердце.

– Замок Хивер, поместье Сил и Бликлинг-холл должны вернуться к короне, – сказал архиепископ.

Новость поразила меня, и мое старое сердце на миг замерло. Худшие опасения оправдывались. Меня выгонят из дома – дома, где я прожила тридцать три года.

– Корона не может ждать возвращения принадлежащего ей по праву, – вещал его милость архиепископ Кентерберийский, – именно поэтому я здесь. Так случилось, что король даровал мне полную юрисдикцию и власть над многими церквами, деревнями и приходами в Кенте, включая замок Хивер. Я намерен сохранить кое-что из вещей покойного графа для вашей светлости и мистрис Стаффорд, пока еще есть время.

– Благослови вас Бог! – воскликнула я.

И тут это случилось вновь – такое со мной бывает время от времени, именно из-за этого Томас получил основания объявить меня сумасшедшей, чтобы завладеть моими имениями и проживать мои богатства. Это происходило наяву: глядя во все глаза на архиепископа, я видела его дородную фигуру окруженной языками пламени. Картинка возникла всего на мгновение, но так ужаснула меня, что я громко ахнула.

– Мадам, что с вами? – спросил Кранмер, воплощенное беспокойство, и, к моему облегчению, снова стал похож на себя.

Я едва могла говорить, у меня и прежде бывали такие видения, и я понимала, что это знамения, а потому в ответ прохрипела:

– Это шок.

– Не беспокойтесь, миледи, – похлопал меня по руке архиепископ. – Мои люди здесь, чтобы увезти все вещи, которые вы захотите оставить себе. Их можно хранить в моем доме в Ноуле, пока ваша внучка не приедет домой и не решит, что с ними делать. Она ведь в Кале?

– Да, милорд. Но что будет со мной? Куда мне деваться?

Кранмер мрачно поджал губы.

– Если я имею к этому какое-то отношение, миледи, вы останетесь здесь. Не беспокойтесь.

После обеда я, с трудом ковыляя по дому, показывала моему доброму гостю, что забрать, а что оставить. Прошлой зимой я неудачно упала, и это не пошло на пользу моим больным костям, теперь я сильно хромаю и вынуждена при ходьбе опираться на палку.

Все это время пережитое видение не покидало мой разум. Я едва смела взглянуть на Кранмера, боясь снова увидеть тот образ, и молилась про себя, чтобы мое наваждение оказалось ошибкой и этому хорошему человеку не пришлось умереть столь ужасной смертью. Я не могла забыть, что в прошлые разы не ошибалась.

Трудно было пересмотреть все, но усилия оказались не напрасны, и к ужину выстроившиеся за подъемным мостом повозки наполнились мебелью, занавесами, посудой, одеждой и драгоценностями. Замок выглядел ужасающе голым. В нем остались только самые необходимые принадлежности моей повседневной жизни, несколько предметов мебели и шпалеры, которые мы посчитали разумным не выносить из замка, чтобы король не обвинил нас в лишении его богатой поживы. На прощание я расцеловала архиепископа из благодарности и от предвидения его тяжелой участи. Мысль, что он облегчил последние годы жизни старой женщине, могла вселить бодрость в его сердце.

Конечно, он сделал это ради нее. Он всегда любил ее, ясно, что и сейчас печалится о ней. Но не смеет сказать этого вслух.

Вчерашняя доброта Кранмера пришлась как нельзя более кстати. Сегодня я получила письмо от лорда Кромвеля с оповещением, что меня вскоре посетят служители короля. Этот Кромвель – сын кузнеца, неотесанный мужлан, хоть и главный министр короля. Он думает, что может ввалиться сюда, невзирая на мое горе, не считаясь с тем, что сын мой умер всего две недели назад и его тело еще не остыло в могиле. Если бы я прозрела для Кромвеля какую-нибудь страшную участь, меня это ничуть не обеспокоило бы.

Я приказываю, чтобы послали к поверенному Томаса, Джону Теболду, и вызвали его из Сила сюда, повидаться со мной. Тот прибывает по прошествии часа и оглядывается вокруг в полном недоумении.

– А где всё? – интересуется он.

Я ему объясняю. Теболд качает головой, хмурится.

– Лучше бы милорд Кентерберийский не делал этого. Могут возникнуть проблемы. Письмо лорда Кромвеля у вас?

Я подаю ему лист, он с озабоченным видом читает, явно встревоженный.

– Мне придется обо всем сообщить Кромвелю. – Теболд садится за стол, приказывает подать чернила и бумагу и начинает писать, попутно рассказывая: – Сил тоже забирают. Мне дано распоряжение сохранить все на своих местах, пока король не скажет, как ему угодно распорядиться имуществом. Прямо сейчас в Силе находится сэр Томас Уиллоуби, один из главных членов королевского суда, проводит опись имущества. Что он скажет обо всем этом?!

– Сэр Томас – наш сосед в Чиддингстоуне и добрый друг, к тому же я думаю, вы обнаружите, что сам король наделил архиепископа Кранмера властью делать то, что он сделал, – передаю я Теболду слова Кранмера.

– Полагаю, лучше попросить Уиллоуби приехать прямо сейчас, – отвечает Теболд и велит позвать гонца.

Сэр Томас, многоопытный человек представительной наружности, с изысканными манерами, приезжает к ужину, и мне снова приходится встряхивать этих ленивых слуг, чтобы они состряпали для нас приличную еду. За трапезой я повторяю своим гостям слова архиепископа.

– Сегодня же вечером я сам напишу лорду Кромвелю и заверю его, что помогу господину Теболду оприходовать имущество в Хивере, – отвечает сэр Томас. – А о том, что ваши вещи отсюда забрали, упоминать не буду.

– Меня выгонят из дому? – в тревоге спрашиваю я. – Куда мне идти?

– Вовсе нет! – Уиллоуби улыбается. – Его милость король знает, что последние двадцать лет вы были не в состоянии вести дела самостоятельно. Он милостиво разрешил вам дожить здесь остаток дней.

Никогда еще я не испытывала такого облегчения.

– Да благословит Господь его милость! – от всего сердца радуюсь я.

Мужчины улыбаются. Наконец приходят слуги с блюдами жареного мяса и отварной рыбы, плошками ароматного соуса и кувшинами вина. В конце концов ужин вышел недурен.

– Похоже, у меня есть повод для торжества, – говорю я, разливая вино. – Вы присоединитесь к моему тосту, господа?

– За долгую и счастливую жизнь вашей светлости! – поднимают гости кубки.

Долгую… В этом я сомневаюсь. Мне шестьдесят девять, главные события жизни остались в прошлом. А что до счастья, никто не смог бы, пережив утраты, какие выпали на мою долю, чувствовать себя счастливым. И радость от обретенного послабления подернута печалью, ведь, когда я уйду, в Хивере не останется Болейнов. Мне было бы приятно видеть здесь Мэри с детьми и даже, наверное, ее проходимца-мужа, но судьба – или король – распорядились иначе.

– Вы провели в этих краях много лет, – замечает сэр Томас.

– Почти полжизни. До того я жила в Норфолке, а родилась в Ирландии, в замке Килкенни. – Перед моим мысленным взором встает могучая крепость, утопающая в густой зелени лесов земли моего детства. – Отец мой был графом Ормонда, а мы с сестрой – его сонаследницы.

– Прекрасное наследство, в самом деле, – говорит Уиллоуби.

– Мы, Батлеры, древний род, – с гордостью отвечаю я. – Наш предок король Эдуард Первый. Мой отец был одним из богатейших людей королевства. Он унаследовал огромное состояние и владел семьюдесятью двумя английскими манорами. Заседал в парламенте как первый из баронов Англии! Но до получения наследства у него совсем не было денег. Болейны стали для него спасением. С их помощью он уплатил долги, а они взамен получили земли, которые я принесла им в качестве приданого. В основном благодаря мне семья моего мужа так разбогатела.

Мужчины слушали меня с вежливым вниманием.

– Но вам неинтересны воспоминания старухи, – говорю я.

– Нет, что вы, продолжайте, – побуждает меня Теболд.

– Прошу вас! – улыбаясь, присоединяется к нему сэр Томас. – Мы постараемся развлечь вашу светлость, вам в утешение, а у вас наверняка есть о чем порассказать.

Это верно. Говорить о будущем мне теперь ни к чему, так что ум мой все чаще занят прошлым. И хотя многие события вспоминать невыносимо, возвращение в то время, когда я была молода и полна надежд, согревает душу. К примеру, в тот день, когда Уильям впервые привез меня в замок Хивер и я сразу влюбилась в это место.

Никакое другое я не предпочла бы Хиверу, это мне стало ясно уже тогда, много лет назад, как только я восемнадцатилетней девушкой-невестой приехала сюда с Уильямом, пересекала подъемный мост и увидела за древними крепостными стенами прекрасный новый дом. И сегодня я испытываю тот же внутренний трепет всякий раз, как вижу солнечные лучи, льющиеся сквозь окна со свинцовыми переплетами на великолепные стенные панели, или бреду по саду с душистыми травами, запах которых вызывает у меня воспоминания о тех давно минувших годах. Хивер – маленькое сокровище, утопающее в зелени долины. Для меня его стены из мягкого известняка хранят эхо того далекого, затерявшегося во времени лета, когда мы с Уильямом любили друг друга в роскошной спальне сэра Джеффри и все вокруг было сплошной радостью, волшебством.

Теперь, ковыляя по выстроенной Томасом длинной галерее, я едва могу смотреть на висящие там портреты. Ее портрет, конечно, убран. Он на чердаке. Но тут есть ее родители, Томас и Элизабет, разодетые в пух и прах, только ни тот, ни другая не вызывают счастливых воспоминаний. Как они смотрят, сомкнув губы, затаив секреты, о которых теперь и поминать нельзя, потому что он лежит за гейтхаусом, в церкви Святого Петра, далеко от жены. Ее, конечно, должно было похоронить вместе с предками Говардами в Ламбете.

Но я отвлеклась, со мной это часто бывает в последнее время. Я рассказываю своим гостям, как люблю этот дом, находя в нем красоту, внутренний покой и тишину. Тем не менее история его запятнана темными делами, изменой и кровавым возмездием; здесь блуждает призрак королевы. Время от времени я вижу ее, хотя предпочла бы обойтись, но своим слушателям об этом я не говорю. Не упоминаю я и о своем ужасном даре или о том, что постоянно видела меч над ее головой. Этот дар – проклятье, несколько раз он навлекал на меня беду. Однажды, будучи сильно не в духе, Томас обозвал меня ведьмой. Но ведьмы занимаются колдовским ремеслом по собственной воле. Мои видения приходят ко мне непрошеными, я не властна над ними.

Ох, что-то я заболталась! Говорю Уиллоуби и Теболду, как увеличилось с годами состояние Болейнов и как они выбились наверх, наращивая богатства благодаря удачным бракам, а также уму и оборотистости. Много раз семья демонстрировала непоколебимую верность короне. Моего Уильяма посвятил в рыцари король Ричард III, хотя после битвы при Босуорте он благоразумно присягнул на верность новому королю, Генриху VII, и никогда не оглядывался назад. Вскоре мы уже делили время между Бликлинг-холлом в Норфолке и замком Хивер, чтобы Уильям, когда нужно, мог находиться поближе ко двору. Новый король выказал ему свое доверие тем, что назначил ответственным за поддержание мира, доставку заключенных на суд и сигнальные башни, огни которых оповещают о приближении врагов. Уильям в придачу к этому стал судьей суда Казначейства. Как же я им гордилась!

Большую часть времени мы проводили в Бликлинг-холле, прекрасном усадебном доме из кирпича с двускатной крышей, окруженном рвом и живой изгородью из тиса. Уильям также владел особняками в Малбертоне, неподалеку от Нориджа, и в самом Норидже, на реке Венсум; последний был очень удобен для приема наших многочисленных городских друзей. Мой супруг был хозяином большого количества поместий в Норфолке и Кенте, что приносило ему существенный доход. Жизнь шла хорошо, в достатке и с удобствами.

В те годы мы благоденствовали, любили друг друга, у нас рождались дети. Восемь из десяти пережили ранние годы, но и теперь у меня комок встает в горле при воспоминании о двух маленьких восковых тельцах с застывшими лицами, которые лежат в гробах, освещенные светом свечей, и могилках в церкви Бликлинга. Часть моего сердца лежит там с ними. А так, разбитое навсегда, оно осталось в соборе Нориджа, где тридцать четыре года назад обрел свой последний приют мой дорогой супруг. Недолгая болезнь, которую никто не посчитал опасной, – и его не стало.

Томас унаследовал все, к своему глубочайшему удовлетворению. Омертвелую от горя, меня вместе с внуками и со всеми вещами, упакованными и нагруженными на повозки, отвезли на юг, в Хивер, к нему и Элизабет. Томас заявил, что Джеймс может получить Бликлинг, так как ему самому отныне важно находиться поближе ко двору. Продвижение по службе – вот его бог, не припомню случая, когда он брался бы за что-то без личного интереса. Именно поэтому Томас завидовал двум сотням марок в год, которые оставил мне его отец. Это разъедало ему душу многие годы.

Он был еще больше обескуражен, когда десять лет спустя, к моему величайшему огорчению, умер мой отец, оставив мне половину своих богатств и обширной собственности: тридцать шесть маноров и два больших дома в Эссексе – Рочфорд-холл и Нью-Холл. Томас от своего деда получил лишь охотничий рог из слоновой кости и золота, который хранился в семье много поколений. Мое наследство по-настоящему разъярило его, ведь, будучи вдовой, я имела право поступать с ним, как мне заблагорассудится.

Но Томас запугивал меня и принуждал отдать все ему в управление, утверждая, что это сослужит добрую службу в его притязаниях на графство Ормонд. Много лет этот вопрос не давал Томасу покоя! Я хотела, чтобы он получил желаемое, потому и позволила ему взять дела в свои руки. Он тут же продал Нью-Холл королю, а тот превратил его в великолепный дворец. Признаюсь, это меня расстроило, и тем не менее я считала, что жертва в конце концов оправдает себя. Однако Ормонд забрал себе кузен моего отца, Пирс Батлер, у него даже хватило наглости принять титул. Томас был уверен, что ему удастся отнять графство у Пирса. Дело тянулось семь лет, но в результате он, конечно, одержал победу. И все благодаря ей. Объятый страстью, король даровал Томасу графства Ормонд и Уилтшир.

Но я опять отвлеклась, еще недосказав свою первую историю. К несчастью, как-то раз я, не подумав, упомянула о том, что мне привиделась юная Анна с занесенным над ее головой мечом. И мой сын, мой родной сын, использовал это в качестве предлога, чтобы лишить меня доходов – с помощью своего адвоката объявил безумной и неспособной справляться со своими делами. Так он разжирел на моем богатстве.

– Вы не упомянули свою внучку, – заново наполняя кубок, осмеливается заметить сэр Томас.

– Мэри? – спрашиваю я, хотя догадываюсь, что он имеет в виду не ее. – Она глупая девчонка. Что удумала – выскочить замуж за этого олуха без клочка земли Стаффорда, да еще по любви!

– Но разве вы сами, ваша светлость, не по любви вышли замуж?

– Нет, меня выдали по сговору ради выгод, как и следует делать. Любовь приходит позже, и мне повезло, но глупы те, кто женится по любви. Именно любовь низвела эту семью до такого положения. Обе мои внучки пострадали из-за любви. Посмотрите на Мэри, она изгнана из двора и прозябает в Кале со своим дурнем-мужем. И вспомните Анну…

Наступила неловкая тишина. Никто не осмеливался говорить о ней в эти дни, чтобы не сболтнуть лишнего. Не стоило произносить вслух слова, которые могли истолковать предвзято, это было опасно.

– Дурное дело, – изрекает после долгой паузы сэр Томас.

– Из-за него мы, Болейны, потеряли Хивер, – шумно вздыхая, говорю я и бессознательно мну в пальцах край скатерти. – Знаете, она была столько же дочерью своей матери, сколько и отца, а мать ее та еще штучка, даром что Говард и правнучка герцога Норфолка. Но это был великолепный брак, Томасу повезло. Если бы ее отец не сражался за Ричарда Третьего при Босуорте и не попал из-за этого в тяжелое положение, он и не взглянул бы на моего сына как на возможного супруга для своей дочери. Но он это сделал, и мы все обрадовались.

Я съедаю ложку силлабаба[15].

– Только позже я поняла, что Элизабет наставляет моему сыну рога. – Я знала, что происходит у нее с управляющим, пока Томас при дворе. – Как могла благородная дама пасть так низко!

Мужчины смотрят на меня с интересом.

– Ходили слухи, – говорит Уиллоуби.

– Особенно после того, как господин Скелтон написал стихотворение, сравнив ее с Крессидой! – отвечаю я. – Томас был в ярости, но Элизабет тогда его мало интересовала, и он довольствовался тем, что оставил ее предаваться блуду. Гордость его пострадала, было стыдно, что люди знают. К счастью, дети уже подрастали. Сомнений в том, кто их отец, не возникало. И Анна была дочерью Элизабет, так же как Мэри, и до кончиков ногтей – своего отца; Мэри же не унаследовала ни крупицы его амбициозности.

– Значит, вы принимаете виновность Анны, – произносит Уиллоуби.

– Это я не стану комментировать! – заявляю я и отправляюсь спать, желая им обоим спокойной ночи.

Утром я чувствую себя в силах совершить небольшую прогулку. Хивер славен садами и расположен среди холмистых просторов Кента. Только меня всюду поджидают напоминания о тех, кто теперь уже в мире ином. Я вижу своих детей, играющих на траве; у подъемного моста стоит Томас, встречает короля. Анна украдкой выглядывает в окно – она хорошо знает, как играть с Генрихом и вить из него веревки, а Элизабет несет корзинку со своими любимыми цветами. Трудно поверить, что никого из них уже нет, а я, которой по законам природы положено было умереть первой, все еще здесь.

Знаю, о Томасе говорят, мол, он причастен к гибели своих детей. Одному Богу известно, чего ему это стоило – быть среди их судей и объявить обоих виновными в самых отвратительных преступлениях. Но Элизабет болела; он должен был думать о ней. У него действительно не осталось выбора. Откажись он, и его могли уничтожить вместе с Анной и Джорджем, что тогда стало бы с Элизабет?

Домой Томас вернулся сломленным человеком. Они оба были разбиты, парализованы горем и ужасом. Я помню, как Элизабет сидела в кресле и раскачивалась взад-вперед, полубезумная, и как она истерически разрыдалась, когда пришло известие об исполнении страшного приговора. Томас не произнес ни слова протеста или сожаления, но, стоило взглянуть на него, и становилось ясно, что он глубоко страдает. Оба они с тех пор изменились безвозвратно – и он, и она.

Я не сомневаюсь, что эта трагедия приблизила смерть Элизабет. Не прошло и двух лет, в продолжение которых печали и болезнь разрушили ее саму и последние остатки ее брака, как она умерла в Лондоне.

Томас совладал с собой и некоторое время держался. Пост лорда – хранителя личной печати он уступил Кромвелю, но умудрился отстоять место в Королевском совете. Приятно было видеть, что амбиции снова проявляются в нем. Он был решительно намерен вернуться в фавор к королю, и это оказалось нетрудно, так как, я думаю, король искренне любил его и считал полезным. Томас скрепя сердце улыбался и вел себя вежливо с этой маленькой бледной сучкой, которая украла у Анны мужа и корону. Он даже присутствовал на крещении принца, которого ей удалось выносить. Все сложилось бы иначе, если бы сына королю родила Анна. Тогда ее никто и пальцем бы не тронул.

Но именно в этом критически важном деле она не преуспела, потому и была повержена.

Я не сомневаюсь, что дело против нее состряпали. Внучка, которую я знала, совершала ошибки, но она не была таким чудовищем, как и Джордж. О них наговорили такого, чему не поверит ни один человек в здравом уме. Но тут я должна остановиться, а то начну прокручивать все это в голове без остановки и мучить себя мыслями о том, что ей пришлось пережить, кровинушке моей. Ее даже не похоронили как полагается. Этого я им не прощу, как не прощу короля за то, что женился снова всего-то через одиннадцать дней после ее смерти. И нет прощения мерзопакостной жене Джорджа, ведь это она объявила, что он и Анна совершили инцест. От одного этого слова у меня горечь на языке.

Томас не стал ничего для нее делать, когда эта стерва овдовела и осталась нищей, и кто бы его обвинил? Мне не забыть, как он взорвался от ярости, узнав о просьбе короля обеспечить ее, – даже проткнул пером бумагу, пока писал Кромвелю с просьбой передать королю, что сделает это лишь для того, чтобы доставить удовольствие его величеству. Однако Томас позаботился, чтобы эта грязная потаскуха (а она такой и была) не наложила руки на вдовью долю, выделенную ей при вступлении в брак. Я прослежу, чтобы и пока я жива, она ее не получила! Мне гложет сердце то, что ее снова пригласили ко двору служить этой девке Сеймур – без сомнения, в награду за содействие в свержении королевы и расправе над собственным мужем.

Я медленно бреду к замку. Солнце скрылось, и мне холодно. Вспоминаю, каким цепким был Томас. Он сохранил дружеские отношения с Кромвелем и другими влиятельными людьми, вскоре его уже снова хорошо принимали при дворе. Ходили даже слухи, что он женится на племяннице короля, леди Маргарет Дуглас. Это стало бы величайшей честью и вознесло бы его к еще более высокому положению, чем то, которое он занимал прежде. Но он заболел. Хотя Томас был моим сыном, я никогда не любила его. Все же он умер как добрый христианин.

Джордж был мертв, так что мужских наследников не осталось, и в конце концов – вот досада! – графство Ормонд получил Пирс Батлер. Его победа удручает меня, хотя мне пора уже быть выше таких вещей, раз меня саму смерть подкарауливает за углом. Однако кровь, моя благородная кровь взывает к возмездию. Жаль, но Господь, похоже, глух к моим мольбам.

За долгие годы у меня случались и другие видения, но я никому о них не говорила. Я видела, как мой внук Джордж делал со своей женой нечто настолько отвратительное, что мне даже думать об этом невмочь. Но в последнее время меня все чаще донимает другая картина. Я вижу молодую женщину с рыжими волосами, в короне и удивляюсь: кто бы это мог быть? Точно не моя Елизавета – внучка, которую я ни разу не видела. Разве могут короновать незаконнорожденную?

Надеюсь, Генрих будет ей хорошим отцом и проследит, чтобы о девочке заботились как должно. После столь трагической утраты матери ей, бедняжке, нужна стабильность. Мне бы хотелось видеть внучку и быть ей настоящей бабушкой. Но она слишком далеко от меня.

С Анной я ни разу не встречалась, после того как она вышла за короля. Меня оставили здесь, в Хивере, а почти все остальные обосновались при дворе и купались в лучах ее славы. Только Мэри была тут – Мэри, которой полагалось не показываться на виду и держаться как можно дальше. И я понимала почему. Прежде чем король до одержимости влюбился в Анну, Мэри родила ему ребенка, которого выдали за дочь ее первого мужа. Он был человек сговорчивый, таких еще поискать. Стоит только взглянуть на Кэтрин, чтобы понять, кто ее отец.

Но не только рождение бастарда стало причиной удаления Мэри от двора, важнее было то, что она – живое напоминание о незаконности брака Анны. Для Генриха женитьба на ней была невозможна. Существование Кэтрин делало их союз кровосмесительным. Все это понимали, хотя никто и словом не обмолвился. Я подозреваю, именно поэтому король лишил прав наследства Елизавету. Неудивительно, что Анна разгневалась, когда Мэри тайно вышла за Уильяма Стаффорда, явилась ко двору на сносях и привлекла к себе всеобщее внимание, чего Анна совсем не желала – ей хотелось держать сестру где-нибудь на задворках!

Помню, как Мэри вернулась сюда, заливаясь слезами.

– Мне запретили бывать при дворе, миледи! – прокричала она мне, вихрем носясь по дому и собирая свои вещи. – Отец говорит, нам нельзя оставаться здесь, поэтому мы уезжаем к родным Уильяма.

Сам Уильям молча стоял и смотрел на все это с неловким видом. Они уехали, а позже, как я узнала, перебрались в Кале, где Уильям служил солдатом в местном гарнизоне. Вот и хорошо. Будучи за границей, Мэри не пришлось переживать скандал и подвергаться опасностям в связи с падением Анны. Горько мне лишь оттого, что Мэри с Анной так и не примирились.

Теперь у меня осталась только Мэри, моя глупая, милая внученька. Она и двое ее детей, Гарри и Кейт. Я сильно скучаю по ним все последние четыре года. Но теперь опасность вызвать неудовольствие короля Мэри больше не угрожает, и она может вернуться, когда захочет.

Я состарилась, и месяцы летят так быстро. Кажется, не успеют слуги снять рождественские зеленые украшения или то, что нынче выдают за них, как уже снова их развешивают. Приближается очередное Рождество, и Мэри возвращается домой.

Какая радость – встречать маленькую кавалькаду, с топотом въезжающую на двор. Еще больше я радуюсь при виде этого дурня Стаффорда, его широченной улыбки и разболтанной, худой и длинной фигуры.

– Миледи! – восклицает Мэри и бросается мне в объятия.

Дети скачут вокруг нее, радуясь, что приехали домой. Я обнимаю и целую их, чувствуя, как жизнь снова просачивается в мои старые члены. Теперь слуги больше не посмеют меня тиранить!

Мэри с удивлением озирается.

– Я и забыла, как прекрасен Хивер, – выдыхает она; тень накрывает ее милое лицо. – Так странно и пусто здесь теперь, когда все умерли – отец, мать, Джордж… и Анна. Я чувствую себя сиротой!

На глазах у нее блестят слезы.

– У вас есть я, дитя, – утешаю ее.

– Спасибо за это доброму Господу, – отвечает Мэри, берет меня за руку и ведет в холл при входе.

Они вернулись в Англию в свите новой королевы, еще одной Анны.

– Какова она? – спрашиваю я вечером за ужином, пока мы таскаем с блюд куски молочного поросенка и селедку.

Мэри отвечает не сразу.

– Очень приятная как будто, но… совсем не похожа на других жен короля. Она не красавица.

– Осмелюсь заметить, он, видимо, знал, что делал, когда остановился на ней, – вступает в разговор Стаффорд. – Но это странный выбор.

– Кому дано постичь разум короля? – спрашиваю я.

– Да уж, – прочувствованно говорит Мэри.

Я замечаю, как Стаффорд морщится.

– Уиллу предстоит ехать ко двору, – поясняет Мэри. – Он будет служить его милости в качестве джентльмена-пенсионера, нести стражу в присутственном зале. Таких служителей всего пятьдесят человек, и, когда освобождается место, на него много претендентов. Но Уиллу дал рекомендацию сэр Энтони Браун, мы познакомились с ним в Кале.

– Вы счастливчик, Уилл, – говорю я зятю и замечаю, что невольно проникаюсь к нему симпатией: он добродушен, непосредствен и явно обожает Мэри.

– Вы поедете с ним? – интересуюсь я.

– Думаю, нет. Мне там теперь делать нечего. Кроме того, нужно заняться наследством. Мне понадобится хороший адвокат. – Она хмурится. – Я удивлена, но рада, что вы все еще в Хивере, миледи.

– Буду жить здесь до смерти, – отвечаю я. – Король позволил.

– Тогда, даст Бог, вы проведете здесь еще много лет! – улыбается внучка.

Утром я иду в церковь Хивера, опираясь на руку Мэри. Некоторое время мы стоим у могилы Томаса, смотрим на изящную памятную табличку, где он изображен в регалиях ордена Подвязки. По велению короля здесь служат по нем заупокойные мессы.

– Мне хотелось бы всплакнуть, поминая его, но он был суровым отцом, – шепчет Мэри.

– Недобрым, – добавляю я.

– Анна была его любимицей. Я всегда это знала.

– Он и не пытался этого скрывать, – резко замечаю я.

– Тем не менее я помолюсь за него, – бормочет Мэри и преклоняет колени на каменных плитах пола.

Рождество наступило и минуло – самое веселое для меня за долгие годы. Уилл отправился ко двору с Кэтрин, она будет служить новой королеве. Протестующий Гарри вернулся к занятиям с учителями, а Мэри пытается разобраться в завещании отца. Ничего не ясно, и, похоже, ей предстоит долгая война в суде за наследство.

А я – я прикована к постели. Старые ноги в конце концов отказались служить мне. И вот я лежу здесь, а Мэри неизменно сидит рядом, пока я дожидаюсь, когда смерть пожнет мою душу. Мне нужно радоваться, что я оставляю этот мир. В грядущем меня ждут Уильям, Анна и все, кто ушел раньше.

Видения теперь приходят чаще. Моим глазам предстает Хивер, но какой-то незнакомый. Замок обветшал и превратился в руины. На месте садов пасутся овцы. Потом – может быть, мне это снится – я вижу усатого человека в странном темном одеянии, с дерзким взглядом, очень прямой осанкой и отточенными манерами. Затем вид замка меняется, на этот раз его окружает толпа людей, стремящихся попасть внутрь, и сады снова становятся садами, но выглядят совсем по-другому, краше прежнего; и среди них появляется озеро, которого у нас не было.

Во сне я перемещаюсь по двору, замечаю, что окна со средниками заменили. Кухня превратилась в красивый холл, глубокий колодец скрыт под деревянным полом. Повсюду изобилие прекрасного резного дерева, на стенах портреты. Я узнаю короля, Анну и Мэри по бокам от камина. В нашем главном холле в огромном очаге трещит огонь, стены украшены шпалерами. Столы стоят бок о бок, накрытые словно для роскошного банкета, но помоста нет, и нет на нем стола для нас, высоких особ. На стене висит небольшая картина с изображением этого холла таким, каким я его знала. Очень странно!

Кабинет управляющего, где Элизабет устраивала свои не такие уж тайные свидания, стал библиотекой. Длинная галерея Томаса отделана новыми деревянными панелями; неподвижные фигуры в натуральную величину разыгрывают какую-то живую картину.

– Миледи! Проснитесь. Я принесла вам суп. – Мэри нежно трясет меня за плечо.

Но меня нет. Какое мне дело до супа, когда я могу летать на крыльях по великолепным садам Хивера? Дальше, дальше улетаю я, мой дух устремляется на север, к Нориджу, к сияющим, простертым мне навстречу рукам Уильяма, моего дорогого, любимого.