– Я это просто ненавижу! Надо было сделать что-нибудь ужасное с женщиной, которая это придумала! – раздраженно воскликнула Пэтти, расшвыривая груду веселых, пестрых лоскутов, которые разноцветным вихрем разлетелись по ковру. Словно смерч и радуга вдруг затеяли потасовку.

Сидевшая на ковре киска с суждением девочки была решительно не согласна. Правда, внезапный шквал сперва заставил ее подпрыгнуть, играючи, но затем она вальяжно разлеглась на красном квадратике, размурлыкалась, заморгала от удовольствия желтыми глазами, выражая всем своим видом, как благодарна за уютную подстилку, эффектно подчеркивающую белизну ее шерсти. Пэтти ее поведение рассмешило, и она, уже не столь раздраженная, осведомилась у тети Пэн:

– А ты разве сама не считаешь это занятие жутко скучным?

– Бывает. И тем не менее не стоит пренебрегать лоскутным шитьем, дорогая. Мы должны добиваться наилучшего результата с тем, что оказалось у нас под руками.

– «Добиваться»? – широко распахнула глаза изумленная племянница.

– Вся наша жизнь сшита из лоскутов, – продолжила тетя. – И от нас самих во многом зависит, как мы ими распорядимся. Надо ведь постараться, чтобы темное перемежалось ярким и полотно нашей жизни вышло в итоге красивым, правильным и аккуратным.

«Ну вот, теперь она меня еще и поучать взялась», – подумала Пэтти, но без особой досады. Наставления тети Пэн ей скорее нравились, потому что любую мораль та преподносила в забавной форме, а кроме того, тетя была до того хорошей и правильной, что племянница даже мысленно не смогла бы сказать ей: «Хватит читать нам нотации, мэм. Вы ничем нас не лучше».

– Я дала тебе множество лоскутов, чтобы проверить, как ты их распределишь. Для меня это то же самое, что прочесть твой дневник. Я ведь по сочетанию лоскутков в квадратах сразу пойму, с какими чувствами ты трудилась. – И тетя кинула выразительный взгляд на ковер, усыпанный разноцветными обрезками ткани.

– Да неужели? Ну что ж, давай попробуем прямо сейчас. – Девочке не слишком-то верилось, что такое возможно.

Тетя, вооружившись длинной линейкой, постучала по тусклому мятому коричнево-лиловому квадрату:

– Выглядит как дурной день, не правда ли?

– Именно. Я его в понедельник шила. Тогда абсолютно все шло наперекосяк, и мне безразлично было, что у меня получится, – отозвалась племянница, не понимая, каким образом тетя определила это по нескольким соединенным вместе лоскутам.

– А вот красивый бело-розовый сшит очень аккуратно. День тогда наверняка выдался для тебя хороший. Бойкое сочетание синих, красных и желтых фрагментов, которые ты скрепила крупными стежками, говорит о том, что ты тогда от души веселилась. Над запятнанным квадратом, определенно, пролиты слезы. Этот, с яркими цветами, рассказывает о дне, полном хороших планов, которые самым чудесным образом осуществились. А вот тот, который ты так изящно сшила из лоскутов со звездочками, крапинками и крохотными листиками, явно изготовлен с мыслями о появившейся у вас дома прелестной малютке.

– Да ты, тетя Пэн, настоящая фея! – выдохнула пораженная Пэтти. – Каким чудом тебе удалось разгадать? Ведь все действительно именно так и было. Теперь мне лоскутная эта работа даже, пожалуй, нравится.

И, встав на колени, она начала аккуратно подбирать с ковра уже сшитые части будущего одеяла и лоскуты, до которых руки еще не дошли, приглядываясь к тому и другому совсем по-новому.

– Ну, я же вижу, что творится вокруг, а остальное могу домыслить. И мне становится ясно, что происходит у вас, молодежи. Полагаю, по лоскутному одеялу, которое ты сошьешь, можно будет так же верно, как по дневнику, оценить твои достижения и просчеты, увидеть, что тебе нравится, а что – нет и чего ты в жизни хочешь добиться. Проверь, сколько терпения, упорства и доброй воли сможешь в эту работу вложить. И если старание твое будет искренним, в каждом квадрате воплотится какой-то урок или история, которые послужат тебе, лежащей под своим одеялом, одни – утешением, а другие – назиданием, – сказала тетя Пэн, одновременно и развлекая племянницу, и стремясь ее вдохновить на нечто гораздо более важное, чем старое доброе лоскутное шитье.

– Не знаю, получится ли у меня, – ответила девочка.

Все с ковра уже было подобрано, кроме красного квадрата, на котором лежала кошка. Пэтти подняла и его, но не грубо выдернув из-под мурлыки, а сперва нежно пересадив ее себе на колени, чтобы киска не обиделась.

– Ну вот, – изрекла наблюдавшая за ней тетя Пэн. – Красный кусочек доброты уже налицо.

Пэтти, смеясь, погладила белоснежную Матушку Банч.

– Кажется, я понимаю теперь. Мне нужно как следует потрудиться, и тогда видная глазу работа напомнит о том, чего глазом не различишь.

– Любое дело, пусть самое маленькое и обыденное, приобретает глубинный смысл, если справляешься с ним умело и с удовольствием. И чем скорее осваиваем мы искусство вверять лоскутному шитью свои радости и тяготы, заботы и устремления, тем глубже задумываемся о том, кто мы есть, умеем ли утешать и поддерживать ближних, становясь им при необходимости надежной опорой.

– Но ты же именно такая и есть, тетя Пэн. – И Пэтти протянула руку с исколотым от неумелого шитья пальцем навстречу тетиной, крепкой, доброй, готовой без устали помогать и поддерживать.

Тетя, взяв пухленькую ручку племянницы в свою, улыбнулась, однако лицо ее стало серьезным, когда она проговорила:

– Знаешь, прежде женщины иногда собирались, чтобы шить одеяло вместе. Каждая делала свою порцию квадратов, а потом их сшивали, и одеяло у них выходило похожим на собранные под одной обложкой дневники сразу нескольких людей. Ну а мы с тобой попытаемся создать твой дневник за тот месяц, что ты проживешь у меня, дожидаясь, когда тебя позовут домой, где тебе предстоит встреча с мамой и новорожденной сестричкой.

– Да, я хочу попытаться, – крепко пожав тетину руку, произнесла девочка, и ей вдруг действительно захотелось стать очень хорошей, а старомодное занятие приобрело в ее глазах заманчивые черты, пусть многие и считали его докучливым и утомительным.

На том и порешили. Квадрат, который сшила в тот день Пэтти, радовал глаз, потому что за работой на нее снизошло вдохновение и трудилась она, мечтая, чтобы даже очень хорошие дети приняли ее за образец, если захотят сделаться еще лучше.

На другой день пылу у нее несколько поубавилось. Спеша вернуться к игре, шила она кое-как, не придавая особенного значения своей небрежности, а день спустя и вовсе с отвращением разорвала получившийся квадрат пополам.

– Ну и стоит ли так надрываться только ради того, чтобы быть хорошей и аккуратной? – проговорила она при этом в сердцах.

Тетя Пэн, взглянув на нее, ограничилась требованием сперва починить разорванное, затем доделать квадрат и отправить его к остальным готовым. Вечером, уже в постели, Пэтти усовестилась, что работа у нее пошла так скверно, и решила отныне проявлять больше терпения за шитьем. Иначе мама, увидев готовое одеяло, сразу поймет, что к чему.

Конечно же, Пэтти и дальше не посвящала лоскутным квадратам все свое время. Ей ведь еще нужно было делать уроки. И веселилась она, и играла вдоволь, как любая живая, нормальная девочка ее лет. Однако, едва наступал час шитья, ей немедленно вспоминался разговор с тетей Пэн. И, трудясь над очередным квадратом, она не переставала думать, вправду ли та способна определить по нему, задался или нет у племянницы день? Ей не терпелось это проверить, но тетя отказывалась читать одеяло до того, как будет оно доделано.

– Тогда все твои дни и проявятся для меня очень ясно, – с загадочным видом уверяла она.

Пэтти чувствовала здесь какой-то подвох, но в чем он заключается, понять ей не удавалось, а стопка сделанного тем временем росла, приближая день завершения лоскутного дневника под названием «Жизнь Пэтти». О своем состоянии в часы шитья Пэтти особенно не задумывалась, но они явственно на нее влияли, и она стала их называть «часами совести».

Однажды, едва начав шить, она сказала себе: «Знаю теперь, как поставить в тупик тетю Пэн. Она уверена, что любые мои проделки обязательно отразятся на квадратах. А я вот сейчас постараюсь, сделаю вот этот квадрат как можно лучше и ярче. Посмотрим тогда, догадается ли она о моей утренней проделке?»

Тут следует вам сообщить, что у тети Пэн жил в клетке кенарь по имени Твидл-Ди, и этому кенарю каждый день дозволялось для его удовольствия немного полетать свободно по комнате. Матушка Банч была к нему расположена и его жизни не угрожала, хотя он частенько вводил ее в искушение, прыгая прямо перед кошачьим носом. Пэтти нравилось наблюдать за веселым кенарем. Он постоянно выделывал что-нибудь смешное. Тем утром Твидл-Ди здорово ее насмешил, пытаясь улететь вместе с шалью. Привлекла его, собственно, не сама шаль, а бахрома на ней, поскольку, выпущенный из клетки, он тут же пытался построить себе гнездо, и бахрома ему, видимо, показалась прекрасным строительным материалом. Но, потянув за нее, Твидл-Ди поднял шаль целиком, под ее тяжестью свалился на спину, дрыгая лапками в воздухе, но и тут не оставлял попыток оторвать бахрому. Наконец силы его иссякли. Он сдался, отвоевав себе всего одну ниточку.

Брать кенаря в руки или гоняться за ним, когда его выпускали, Пэтти категорически запрещалось, хотя проверить, что он почувствует, когда она его схватит, ей очень хотелось. Когда Твидла-Ди постиг конфуз с шалью, в гостиной, кроме девочки, никого не было, и желание оказалось сильнее предостережений. Едва кенарь с чуть склоненной набок головой и громким чириканьем дерзко запрыгал по скатерти, Пэтти поймала его. Он с яростью принялся ее клевать, но она все равно удерживала его с минуту, а потом надела ему на голову свой наперсток. Кенарь в нем преуморительно выглядел. Пэтти расхохоталась. Тут-то и удалось ему вырваться. Она снова попробовала поймать его, промахнулась, но – о горе и ужас! – желтый хвостик его остался в ее кулаке. Пэтти застыла с зажатыми в руке желтыми перьями и смятением на лице. Потрепанный и подавленный Твидл-Ди удалился в клетку. Больше в тот день он не пел, а Пэтти, спрятав вырванные у него перья, никому ничего не сказала.

«Тетя Пэн ведь до того близорукая, что наверняка не заметит, а даже если заметит, решит будто Твидл-Ди линяет. И вообще, у него скоро новый, красивый хвост отрастет», – успокоила себя девочка.

Так, может, и вышло бы, если бы не открытое окно для подачи пищи из кухни, на которой как раз находилась тетя Пэн. Но Пэтти не обратила на это внимания. Квадрат у нее получился донельзя аккуратный, сине-желтый. Очень гордая собой, она убрала работу, с нетерпением гадая, что скажет о нем тетя Пэн, когда примется за чтение готового одеяла.

На другой день Пэтти не удержалась от нового искушения. Забредя в кладовую, она увидела большой поднос со свежими булочками. Перекусывать между основными приемами пищи в доме не разрешалось, и уж тем более сладким или горячей выпечкой. Пэтти запрет был прекрасно известен, однако соблазн пересилил. Булочка с красивой сливой посерединке оказалась слишком заманчивой, чтобы перед ней устоять. Миг – и она, словно сама собой, перекочевала с подноса к Пэтти в карман, а затем девочка унеслась в сад и, спрятавшись за большим кустом сирени, съела ее. А была булочка только что вынута из духовки и оказалась такой горячей, что сперва обожгла Пэтти рот и горло, а затем легла раскаленным углем в животе. Пэтти потом долго было не по себе.

– Отчего ты все время так тяжко вздыхаешь? – поинтересовалась тетя, когда они сели шить.

– Чувствую себя как-то неважно.

– Что-нибудь съела? Может, горячую выпечку?

– Нет, мэм. Я никогда такого не делаю. – Теперь племянница ощутила тяжесть булочки не только в животе, но и на совести.

– Пара капель нашатыря на стакан воды приведут тебя в норму.

Лекарство было накапано тетей и принято племянницей. Живот болеть перестал, но совесть не успокаивалась, а признаться в обмане и жадности девочка не решалась.

– Между этими зелеными квадратами нужна белая вставка, – сказала тетя старательно отшивавшей свою дневную порцию девочке.

– Зачем? – удивилась Пэтти тетиному вмешательству.

– Будет красиво сочетаться с квадратами по углам центральной части.

– Хорошо. Так и сделаю. – И Пэтти продолжила шить, недоумевая, почему тетя не только подправила ее сочетание цветов, но и странно вдруг захихикала, когда убирала бутылочку с нашатырем.

Так квадраты, сопутствующие обеим проделкам, попали в будущее одеяло, но там оказалось и много других, отмечавших очень хорошие дела. И ни один не миновал внимания наблюдательной тети Пэн.

В окне дома напротив Пэтти часто видела девочку, которая то играла со старой куклой, то склонялась над потрепанной книжкой. На улицу девочка никогда не показывалась, никогда не бегала, и Пэтти, часто за ней наблюдавшая, стала догадываться, что та чем-то больна. Такая худая, бледная, грустная и слишком уж примерная, тихая. Пэтти однажды принялась строить ей рожи, просто так, шутки ради, но девочка ей ответила столь добродушной улыбкой и так приветливо закивала, что шутнице сделалось стыдно.

– А эта девочка за окном, она бедная? – наблюдая очередной раз за соседкой в окно, спросила Пэтти.

– Очень бедная. Мама ее – белошвейка и берет на дом работу, а девочка хромая, – пояснила тетя, не отрываясь от письма, которое в этот момент писала.

– Эта ее кукла… На самом деле это просто обвязанная веревкой старая шаль, – заметила, приглядевшись, племянница. – И книжка, по-моему, у нее всего одна. Интересно, не захотела бы она, чтобы я пришла с ней поиграть?

С этими словами Пэтти поставила на подоконник свою большую куклу и принялась кивать больной девочке. Та, без труда поняв ее знаки, даже запрыгала от радости на своем стуле.

– Можешь пойти познакомиться с ней, если хочешь, – продолжая писать, разрешила тетя.

Племянница ничего не ответила, однако позже этим же днем воспользовалась полученным разрешением, решив таким образом проверить, будет ли тетей распознан потом по квадратам добрый поступок. Засунув под мышку кукол: Бланш, Августу, Арабеллу и Мод, Пэтти схватила одной рукой свою лучшую книгу с картинками, а другой, уже по пути, нарвала в саду букетик из выращенных ею самой цветов, затем перебежала через дорогу, постучалась в дверь и храбро поднялась по лестнице.

Миссис Браун, белошвейки, дома не оказалось. Лиззи, одинокая и несчастная, коротала день у окна.

– Здравствуй! Как поживаешь? Меня зовут Пэтти. Живу вот там, напротив, и пришла с тобой поиграть, – весело объявила гостья.

– А ты как поживаешь? Меня зовут Лиззи, и я очень рада тебе. Ой, какие красивые куклы!

И вскоре девочки принялись играть, до того увлеченно и с таким удовольствием, словно были уже давно и близко знакомы.

Бедной Лиззи казалось, что в ее унылую комнату припожаловала не иначе как фея, до того озарилось пространство вокруг цветами, прекрасными игрушками, яркими картинками в книжке и лучезарными улыбками. А сама «фея», глядя на искалеченные ноги новой подружки, познавала радость участия и была счастлива тем оживлением, которое все явственнее читалось на худеньком лице Лиззи, поглощенной игрой и беседой. «Это было очень приятно, – призналась впоследствии Пэтти. – И так хорошо сделалось на душе… Мне очень понравилось».

Они провели вместе целый час, и Лиззи почудилось, что озаривший комнату фейский свет не померк даже после того, как Пэтти унеслась вприпрыжку домой, гадая, удастся ли проницательной тете определить по сегодняшним квадратам, чем была занята племянница.

Тетя сидела в кресле. Едва увидев Пэтти, она простерла к ней руки с таким грустным видом, что девочка испугалась:

– Что с тобой? Ты не заболела?

– Нет, милая. Но узнала очень печальную новость. Сядь-ка ко мне на колени, и я постараюсь тебе рассказать.

– Мама умерла? – На румяном лице племянницы отразился ужас.

– Нет, слава Господу. Но милая новорожденная малышка прожила с нами всего лишь неделю, и больше мы в этом мире ее никогда не увидим.

Девочка с горестным криком прижалась к тете, выплакивая на любящей груди первое в жизни настоящее горе.

– Я так мечтала о маленькой сестричке… Так полюбила ее… Так радовалась, когда она появилась… А теперь, значит, я даже ни разу ее не увижу. У меня не будет сестры даже на один день. Как же мне горько… Как это вынести? – говорила она сквозь слезы и всхлипы.

– Подумай о маме и наберись храбрости ради нее, – ласково проговорила тетя, вытирая слезы племяннице и самой себе.

– И одеяло ведь я хотела сшить для малышки, а теперь в нем нет никакого смысла. У меня духу не хватит его закончить.

При мысли, сколько любви, стараний, надежд кануло в никуда, она разрыдалась еще сильнее.

– А я вот уверена: мама твоя очень хотела бы его увидеть. Поверь уж мне, не стоит сейчас сдаваться. За работой тебе станет легче. Попытайся как следует завершить начатое, и ты об этом не пожалеешь. Прольем в темноту беды немного смиренного света, терпеливо вплетая и то и другое в лоскутное полотно твоей жизни. Разве не так будет лучше всего, моя милая?

– Я попытаюсь, – только и смогла выговорить девочка, вложив всю любовь к тете и благодарность за сочувствие и поддержку в поцелуй дрожащими губами.

А затем они долго говорили о дорогой усопшей, которая, лишь успели сердца их проникнуться к ней любовью, ушла, оставив всех близких скорбеть о своей утрате.

Пэтти старалась мужественно перенести свою первую в жизни беду и следующие два дня неплохо держалась, но потом наступил час шитья, и красивое одеяло мигом напомнило ей, что колыбель, для которой оно предназначалось, пуста. Как тут удержишь слезы? На множестве лоскутов остались потеки от них. Пэтти оплакивала свою мечту. Скольким подсказанным любовью планам на будущее, которых настроила она уйму в ожидании встречи с сестренкой, не суждено было сбыться. И эти мечты вместе с горем воплощались в новых ее квадратах. А следы слез на ткани лишь сообщали ее композициям особую выразительность и красоту для всех посвященных в то, кем и в какой момент они составлялись. Оберегая достоверность щемящего этого дневника, тетя Пэн даже не подправляла неровные швы. Они ведь не от небрежности такими получались, а оттого, что очередь доходила до лоскутов с нежным цветочным рисунком, оставшихся от вещей, которые шили для малышки. Стоило Пэтти на них взглянуть, как голубые ее глаза подергивала пелена, а иголка в пальцах начинала подрагивать.

Лиззи, прознав о беде, приковыляла, полная сочувствия, на своих костылях, стремясь утешить горюющую подругу при помощи единственного своего сокровища – черного кролика.

Но еще сильнее ободрила Пэтти Матушка Банч. В тот самый первый скорбный день, когда девочка потерянно бродила по дому, киска, подбежав к ней, ухитрилась бессловесным, но вполне понятным образом увлечь ее за собой. Пэтти послушалась настоятельного приглашения и не пожалела. В сарае ее ожидал прекрасный сюрприз – четверо упитанных, белых как снег котят с весело торчащими серыми хвостиками. Едва появилась Матушка Банч, как котята разлеглись вдоль ее пушистого брюшка, а она начала гордо мурлыкать, и в желтых ее глазах светилось довольство.

Целый час пролежала Пэтти, прижав голову к Матушке Банч и нежно поглаживая очаровательных Банчей-младших, а те пищали, кувыркались, распластывались, шаря лапками с нежными розовыми подушечками. И это стало для нее тем утешением, в котором она тогда больше всего нуждалась.

Сколько угодно можете мне говорить, что миссис Банч ничего не знала о кончине малышки и не старалась подбодрить свою хозяйку, руководствуясь материнским чутьем, я решительно вам не поверю. Ибо вечером, когда Пэтти лежала на ковре в гостиной и слушала, как тетя Пэн поет, по соломенному половичку пронеслось белоснежное облако, уронив возле самой щеки девочки мягкий теплый комочек и громким урчанием с предельной ясностью сообщив о цели своего визита: «Я понимаю, моя дорогая, сколь грустное выдалось для тебя время, поэтому принесла сюда самого лучшего из своих малышей, в надежде, что с ним тебе станет полегче». И Матушка Банч принялась умываться, а Пэтти обняла маленькую Снежинку и, лаская ее, осушила слезы.

А затем ей явилась еще одна радость. От мамы пришло письмо с известием, что дочь ждут домой на неделю раньше назначенного первоначально срока.

– Мне очень жалко тебя покидать, тетя Пэн, но так приятно, что меня ждут дома. И я ведь теперь у мамы единственная. Нам обязательно надо скорее управиться с одеялом. И оно должно выйти совершенно великолепным, чтобы стать для мамы приятным сюрпризом. Как ты считаешь, у нас получится? – И Пэтти принялась спешно раскладывать уже сшитые квадраты.

До завершения не хватало всего нескольких штук.

– Я должна найти что-нибудь яркое, – ответила тетя. – Вот этот белый лоскут со звездой поместим в центре синего. Прекрасный получится квадрат для середины одеяла, а ты можешь пока сшивать полосы для окантовки. И сейчас подыщу какой-нибудь завершающий лоскуток, – принялась она шарить в своих сумочках и узелках.

– Я знаю! У меня кое-что есть! – воскликнула Лиззи, которая сидела в гостиной, с большим интересом наблюдая за их работой.

С этими словами она торопливо унеслась на своих костылях и очень быстро возвратилась, принеся сверток.

– Вот, – с гордостью развернула она его. – Я давно уже получила это от мамы, но у меня никогда не было такого одеяла, а для вашего это очень даже пригодится. Такого вощеного ситца сейчас не купишь. И я рада, Пэтти, что он у меня оказался.

– Какое великолепие! – воскликнула та.

И ситец действительно пришелся как нельзя кстати. Бело-розовый, с набивкой из крохотных птиц, животных, бабочек и пчел, которые будто бы бродили или порхали среди цветов. Тона чистые, но мягкие. Тетя Пэн захлопала в ладоши. А племянница ее, обняв подругу, объявила, что теперь одеяло уж точно станет идеальным.

Миссис Браун тоже включилась в работу над ним, настояв, что на время возьмет его и простегает, когда все квадраты будут скреплены в полотно. Пэтти с благодарностью помощь приняла, так как собственного умения для стёжки ей явно не хватило бы.

Готовое одеяло миссис Браун принесла только утром, и Пэтти сразу увидеть его не смогла, потому что оно было мигом отправлено тетей в багаж, со словами: «Нам уже выезжать пора. Посмотрим все вместе, когда покажем его твоей маме».

И племянница, торопясь поскорее попасть домой, согласилась.

После благополучного путешествия, встречи с мамой, объятий, слез и сожалений о малышке наступила очередь вручить матери одеяло, которое ей показалось великолепным. «Мне так уютно будет под ним отдыхать на диване», – глянула она с улыбкой на дочь.

Если бы феи и впрямь существовали, Пэтти ни на секунду не усомнилась бы, что это они потрудились над одеялом, пока оно было у миссис Браун или ехало в багаже. Ибо ровно посередине белой звезды возникли прорисованный тонкими линиями с помощью несмываемых чернил херувим, с маленьким тельцем, крупной головой и широкими крыльями, а также стишок под ним:

По углам от этого центрального квадрата появились другие рисунки с подписями, которые Пэтти обрадовали и одновременно повергли в смущение. Под весьма аппетитно изображенной булочкой значилось:

На белом лоскуте бесхвостая птичка с возмущенно разинутым клювом вещала:

Следующий рисунок со стихотворением смутил девочку меньше. Под букетом цветов, изображенным столь мастерски, что, казалось, даже благоухание их можно было почувствовать, значилось:

На последнем из разрисованных квадратов сидела за шитьем кудрявая девочка. Крупные, как стеклянные шарики, слезы скатывались из ее глаз по щекам, бежали по коленям, но, не достигая пола, оказывались в руках у миниатюрных фей, и те бережно уносили их, словно огромную ценность.

– О тетя! Что все это значит? – озадаченно проговорила племянница, то с улыбкой, то со смущением разглядывая рисунки и читая стихи под ними.

– Это значит, дорогая, что независимо от твоей воли все хорошее и плохое, что ты совершала, запечатлелось здесь и из сшитых тобой квадратов сложились истории. И про булочку, и про оторванный хвост, и про цветы для бедной Лиззи, и про твою беду. Из таких же лоскутов, собственно, и состоит наша жизнь, хотя мы и не всегда способны увидеть это столь же ясно, как на лоскутном одеяле. Невидимые руки запечатлевают наши достоинства и недостатки, достижения и просчеты. Рано или поздно нам предстоит дать в них отчет, и мы должны стараться, чтобы одеяло нашей жизни было радостно читать любящим глазам.

Пэтти очень внимательно это выслушала, а мама, накинув на себя лоскутное одеяло, крепко прижала ее к себе и произнесла почти шепотом:

– Знаешь, милая моя дочка, если каждый последующий год твой станет подобен такому вот одеялу, как это, я не побоюсь читать твои лоскутные квадраты и ты станешь лучшим моим утешением.