Сбил меня с пути и заставил так поздно пойти учиться довольно необычный случай, или череда случаев. Началось все с покерной игры, когда я работал посыльным в Парди, в штате Нью-Мексико.

Как-то холодной ясной осенней ночью я отправился искать бригаду поезда, отбывающего вскоре после полуночи. Железнодорожникам только что выдали жалованье, и один из ребят намекнул мне, что в комнате для карточных игр за салуном «Рубиновый фонарь» будет покер. Я знал, что большинство моей бригады пойдет туда, кроме кондуктора Уиллиса, у которого дома больной ребенок. Передние окна заведения были, конечно, темны. Я зашел сзади, с проулка, через полуразвалившийся ледник и двор, в оштукатуренную глиной комнату, которая вообще никак не соединялась с салуном. Там было тесно, жарко и душно. В игре участвовало шесть или семь человек, а остальные толпились у стен, стирая побелку плечами пиджаков. В одном окне висела птичья клетка, накрытая старой фланелевой рубахой, но канарейка проснулась и пела вовсю. Она была прекрасной певуньей – ее выучил один старый мексиканец – и служила одной из достопримечательностей заведения.

Я подошел, когда разыгрывали джекпот. Двое из тех, за кем я пришел, участвовали в игре и, естественно, хотели закончить партию. Я стоял у двери с часами в руках, следя за временем. Среди игроков я заметил двух овцеводов, всегда любивших оживленную игру, а один из зрителей сказал мне, что в тот вечер, чтобы войти в игру, нужно было купить фишек на сто долларов. В толпе возмущались одним парнем, Родни Блейком, который пришел прямо от паровоза, не умывшись. Так было не принято; когда человек возвращался из рейса, он сразу принимал ванну, переодевался в цивильное и шел к парикмахеру. А этот Блейк был новым кочегаром на нашем участке. Он явился в город в засаленном комбинезоне и пропотевшей синей рубахе, с лицом, перепачканным копотью. Он был выпивши: от него пахло, и глаза смотрели в разные стороны. Все остальные помылись и побрились перед игрой, и Блейк их раздражал – они ворчали, что он грязными руками пачкает карты. Некоторые хотели выгнать его из игры, но он был крупный, плотного сложения, и никому не хотелось подставляться. Они еще больше разозлились, когда он сорвал джекпот.

Я нашел нужных мне двух человек и потащил их наружу, а двое других из ряда у стены заняли их места. Один из ушедших со мной парней попросил меня сходить к нему домой и забрать сумку с рабочей одеждой. Он проиграл всю получку до цента и не хотел показываться на глаза жене. Я спросил его, кто выигрывает.

– Блейк. Этот грязный бродяга забирает все. Но за ночь ребята его обчистят.

Около двух часов пополуночи, когда мне больше ничего не нужно было делать до утра и я собирался домой спать, я зашел в карточную комнату просто так, посмотреть, как там и что. Игра заканчивалась. С тех пор как я оставил их в полночь, они перешли на стад-покер, и Блейк, кочегар, обчистил всех. Когда я вошел, он обналичивал фишки. В банке немного не хватало, но Блейк не стал скандалить. Перед ним на столе лежало чуть больше тысячи шестисот долларов банкнотами и золотом. Кое-кто из толпы оскорблял его, пытаясь втянуть в драку и ограбить. Он не обращал внимания и начал убирать деньги, ни на кого не глядя. Банкноты он сложил и засунул за ленту шляпы. Золотом набил карманы комбинезона, а остальное ссыпал в большой красный шейный платок.

Этот парень интересовал меня с тех пор, как появился на нашем участке; он был молчалив и недружелюбен. У него было сформировавшееся, зрелое тело и молодое лицо – таких часто встретишь среди рабочих. В лице было и спокойствие, и сарказм, и насмешка – это тоже часто видишь у рабочих. Прибрав все деньги, он встал и пошел к двери, не сказав ни слова, не пожелав никому спокойной ночи.

– Манеры как у свиньи, да еще и грязной! – крикнул ему вслед маленький Барни Ши.

Блейк был уже в дверях, спиной к нам; он дернул плечом, но не обернулся и не издал ни звука.

Я выскользнул за ним и пошел следом по улице. Он ступал нетвердо, и золото в мешковатых карманах комбинезона звякало при каждом шаге. Я чуть-чуть пробежал и нагнал его.

– Блейк, куда ты денешь все эти деньги? – спросил я.

– Проиграю завтра же вечером. Я не скупердяй. Чертовы стригали!

Я подумал, что лучше проводить его домой. Я знал, что он снимает комнату у старой мексиканки в квартале, где жили цветные, за депо. В его комнату вела синяя, как небо, дверь прямо с улицы. Он вошел, не зажег света и не сделал попытки раздеться, а повалился как был на кровать и уснул. Шляпа застряла между железными прутьями кроватной спинки, золото посыпалось из карманов и покатилось по голому полу в темноте.

Я чиркнул спичкой и зажег свечу. Кровать занимала полкомнаты; на комоде стояла сумка с чистой одеждой, прямо как он принес ее из рейса. Я вынул одежду и начал подбирать деньги; вытащил банкноты из шляпы, опустошил карманы, собрал монеты, лежавшие во впадине кровати у его тела, и все сложил в сумку. Потом задул свечу и сел сторожить. Я доверял всем парням, бывшим в ту ночь в «Рубиновом фонаре», кроме Барни Ши. Тот мог попытаться что-нибудь выкинуть с чужаком, живущим в мексиканском квартале. Однако ночь прошла тихо, и было очень холодно. Я нашел на стене зимнюю шинель Блейка и завернулся в нее. Я ничуть не пожалел о своем решении, когда по всему мексиканскому кварталу закукарекали петухи и залаяли собаки. Наконец взошло солнце и в один миг залило пустыню и глинобитный городок красным цветом. Я начал тормошить человека на кровати. Будить людей, не желающих вставать, было частью моей работы, и я не унимался, пока не поставил его на ноги.

– Привет, малыш, пришел меня звать?

Я сказал, что пришел позвать его позавтракать в «Гарвей-хаус».

– Ты должен мне хороший завтрак. Я привел тебя домой прошлой ночью.

– Конечно, буду рад компании. Погоди, я немного умоюсь.

Он взял мыло, полотенце, расческу, вышел во внутренний дворик, аккуратный песчаный квадратик, со всех сторон окаймленный цветами и виноградными лозами, и умылся у корыта, в которое лилась вода из насоса. Потом позвал меня качать воду ему на голову. Постояв несколько секунд под ледяной струей, он выпрямился, стуча зубами.

– Вот это выполощет хмель из головы, а? Хорошо-то как, а, Том!

Вскоре он начал ощупывать боковые карманы:

– Мне приснилось или я вчера сорвал несколько джекпотов?

– Деньги у тебя в сумке, – сказал я ему. – Ты их не заслужил, потому что был слишком пьян, чтобы о них позаботиться. Мне пришлось пойти за тобой и подобрать их из грязи.

– Хорошо. Пополам. Легко пришло, легко ушло.

Я сказал, что мне от него ничего не нужно, кроме завтрака, но уж это безотлагательно.

– Не торопись, сынок. Мне надо сменить рубашку. Эта мокрая.

– Она хуже, чем мокрая. Тебе нельзя ходить в город не переодевшись. Ты здесь чужой, а это производит плохое впечатление.

Он пожал плечами и принял надменный вид. У него было квадратное честное лицо и твердый взгляд, которому плохо давалось циничное выражение. Я знал, что он порядочный малый, хоть он и пил и буянил с тех пор, как появился на нашем участке.

После завтрака мы вышли и сели на солнышке там, где дощатый тротуар перекинулся через песчаный овраг, образуя что-то вроде моста. У нас состоялся долгий разговор. Я нес сумку с выигрышем Родни и в конце концов уговорил его пойти со мной в банк. Мы положили все до последнего цента на сберегательный счет, к которому он не мог прикоснуться в течение года.

С той ночи мы с Блейком стали закадычными друзьями. Он был из тех людей, которые готовы что угодно сделать для другого и ничего для себя. Среди рабочих таких много. Они не видали успеха, который приучил бы их к своего рода систематическому эгоизму. Блейку не повезло в жизни. Он сбежал из семьи мальчишкой, потому что его мать снова вышла замуж – за человека, с которым встречалась, когда ее муж, отец Родни, был еще жив. Родни обручился с девушкой на Южно-Тихоокеанской железной дороге, а девушка его, как он выразился, надула. Он поехал в Мексику и позволил друзьям вложить все его сбережения в нефтяную скважину, а друзья его обобрали. Что ему нужно было, так это приятель, порядочный малый, перед которым можно держать ответ. Я был на десять лет моложе, и получилось удачно. Блейку нравилось быть старшим братом. Полагаю, то, что я был сиротой и в каком-то смысле ничейным, помогло ему передо мной раскрыться. Он, конечно, сильно привязался ко мне, и я к нему тоже. В ту зиму у меня случилось воспаление легких. Миссис О’Брайен мало что могла для меня сделать: у бедной женщины была тяжелая работа и полный дом детей. Блейк забрал меня к себе в каморку и вместе со старой мексиканкой ухаживал за мной. Ему бы своих сыновей, чтобы заботиться о них. Природа полна таких замещений, но они всегда кажутся мне печальными, даже в ботанике.

До весны я не мог выходить, а потом доктор и отец Дюшен сказали, что я должен бросить ночную работу и все лето жить на открытом воздухе. Не успел я опомниться, как Блейк уволился с железной дороги Санта-Фе и устроил нас обоих в скотоводческую компанию Ситуэлла. Джонас Ситуэлл был одним из крупнейших скотоводов в нашей части Нью-Мексико. Мы с Родди должны были все лето пасти стадо на ранчо, а потом отогнать его в зимний лагерь на реке Крусадос и держать там на пастбище до весны.

Мы выехали около первого мая и соединились со своим стадом в двадцати милях к югу от Парди, в направлении Синей месы. Синяя меса была приметной, мы ее всегда видели из Парди – на равнинной местности ориентиры так много значат. К северо-западу, в сторону Юты, у нас были Мормонские пики, три острые голубые вершины, которые всегда там маячили. Синяя меса располагалась к югу и имела гораздо более насыщенный цвет, почти фиолетовый. Говорили, что там сама порода глубокого фиолетового оттенка. Из нашего городка меса выглядела как голая синяя скала, одиноко стоящая на равнине, почти квадратная, только чуть выше с одного конца. Старожилы говорили, что на месу никто никогда не поднимался, потому что склоны почти отвесные, а река Крусадос огибает ее с одного края и подмывает.

Мы с Блейком знали, что зимний лагерь Ситуэлла находится на реке Крусадос, прямо у подножья месы, и все лето, пока бродили со скотом от одного водопоя к другому, строили планы, как заберемся на месу и станем первыми людьми, чья нога туда ступила. После ужина мы раскуривали трубки, смотрели на закат и, кроме восхождения на месу, почти ни о чем не говорили. Работа была легкая; сказать по правде, на нее за глаза хватило бы и одного человека. Люди Ситуэлла хорошо относились к своим работникам. Джон Рэпп, бригадир, приезжал раз в месяц в повозке посмотреть, как дела у скота, завезти нам припасы и пачки старых газет.

Блейк был добросовестным читателем газет. Он всегда хотел знать, что происходит в мире, хотя бо́льшая часть происходящего ему не нравилась. Он размышлял о великих несправедливостях своего времени: о повешении чикагских анархистов[35], которое застал ребенком и смутно запомнил, и о деле Дрейфуса. Мы подолгу спорили о прочитанном в газетах, но никогда не ссорились. Единственная беда, которая у меня была с Блейком, – он никак не позволял мне делать мою долю работы. Под предлогом моего слабого здоровья он все делал сам, даже когда я уже поправился и был так же здоров, как и он. Я привез с собой записки Цезаря, обещав отцу Дюшену читать по сто строк в день. Блейк следил, чтобы я выполнял урок, – заставлял меня вслух переводить ему эту скучную штуку. Он говорил, что если я буду знать латынь, мне не придется всю жизнь зарабатывать своим хребтом, как вьючному ослу. Он очень уважал образование, но полагал, что оно – какой-то фокус, позволяющий человеку жить не работая. У нас были с собой «Робинзон Крузо» и любимая книга Родди «Путешествия Гулливера», которая ему никогда не надоедала.

В конце октября приехал Рэпп, бригадир, чтобы сопровождать нас в зимний лагерь. Блейк остался со скотом милях в пятнадцати к востоку, где трава была еще хороша, а мы с Рэппом поехали проветрить хижину и завезти туда припасы на зиму.