Лиллиан и Марселлусы отплыли во Францию в начале мая. Профессор остался один, теперь у него хватало времени опрыскивать плетистые розы, и его сад никогда не был так прекрасен, как в июне того года. Покончив с университетскими обязанностями, Сент-Питер контрабандой перетащил свою кровать и одежду обратно в старый дом и зажил неторопливой холостяцкой жизнью. Он сознавал, что пора приниматься за работу. Сад, где он просиживал целые дни, уже не мог служить веской причиной, чтобы не ходить в кабинет. Но задача, ожидавшая там, была нелегка. Задача небольшая, но из тех, что трудно даются руке, отчего она становится неуклюжа, едва ворочается и едва гнется.

Профессор собирался посвятить часть этого лета дневнику Тома Броди – отредактировать его и снабдить примечаниями для публикации. Трудность состояла в том, что следовало написать предисловие. Дневник охватывал всего около шести месяцев жизни юноши, одно лето, проведенное им на Синей месе, и о самом Томе в нем почти ничего не было. Чтобы дневник что-то сказал читателям, его нужно было предварить очерком о Броди и рассказом о его дальнейшей жизни и достижениях. Писать о научной работе Тома будет сравнительно легко. Но это не вся его история; у него был многосторонний ум, хотя личность простая и прямая.

Конечно, миссис Сент-Питер настаивала, что Том был скрытен; но это лишь потому, что он не был совершенно последователен. Как ученый он ясно видел и трезво мыслил, но в личных отношениях легко впадал в гиперболу и донкихотство. Он идеализировал любимых людей и воздавал должное скорее идеалу, чем индивидууму, так что порой вел себя чересчур возвышенно для обстоятельств – «голливудское рыцарство», как говорила Лиллиан. Один из его сентиментальных предрассудков состоял в том, что ни в коем случае нельзя быть обязанным друзьям какими бы то ни было материальными благами, что не следует смешивать симпатии и продвижение по службе, будто это взаимно разрушающие друг друга вещества. Сент-Питер считал такие взгляды логичным последствием странного воспитания Тома и его раннего жизненного опыта. Профессор знал, что среди рабочих мира – людей, управляющих поездами, катерами, жатками, молотилками и буровыми установками, – живет такая мечта о самоотверженной дружбе и бескорыстной любви. И Том принес ее с собой в университет, где продвижение карьеры через личные связи считалось почетным.

Лишь когда Броди стал старшекурсником, Лиллиан начала ревновать к нему. Два года он был почти членом семейства, и она не находила в нем изъянов. Но после того, как профессор начал приглашать Тома к себе в кабинет и обсуждать с ним свою работу, начал делать его своим сподвижником, миссис Сент-Питер перестала благоволить к нему. Такие перемены с ней случались: дружба не становилась для нее привычкой. А когда отношения Лиллиан с кем-либо близились к концу, она, разумеется, находила причины для своего непостоянства. Том, напоминала она мужу, далеко не откровенен, хоть и создает впечатление прямодушия. Он неизменно скрытничает о своих делах, и она не может поверить, что в фактах, которые он утаивает, нет ничего предосудительного. Сент-Питеры всегда знали, что у Тома есть тайна, что-то связанное с таинственным Родни Блейком и банковским счетом в Нью-Мексико, которым он не имел права распоряжаться. Том, должно быть, почувствовал перемену в хозяйке дома и с той зимы начал меньше бывать у них, ссылаясь на занятость. Теперь они с Сент-Питером встречались в университете, в комнатке за лекционным залом профессора.

Как-то в воскресенье, незадолго до выпуска, Том пришел позвать Розамунду на бал старшекурсников. Семья пила чай в саду; выдалось несколько необычайно жарких дней, и розы зацвели раньше времени. Том сидел в белом фланелевом костюме, обмахиваясь соломенной шляпой, и Розамунда случайно спросила его, так ли тепла весна на Юго-Западе, как здесь.

– О нет, – ответил он. – Май там обычно прохладный – яркое солнце, но пронизывающий ветер, и по ночам холодно. А вчерашняя погода напомнила мне душные майские ночи в Вашингтоне.

Миссис Сент-Питер подняла глаза.

– Ты имеешь в виду город Вашингтон? Я не знала, что ты бывал так далеко на востоке.

Нельзя было отрицать, что молодой человек явно смутился. Он нахмурился и тихо сказал:

– Да, я был там. А не рассказывал, наверное, оттого, что у меня остались не очень приятные воспоминания.

– Как долго ты там пробыл? – спросила хозяйка.

– Зиму и весну, больше полугода. Достаточно, чтобы сильно заскучать по дому.

Он ушел почти сразу, словно боясь, что его станут расспрашивать дальше.

Однако через несколько недель эта тема всплыла снова. После выпуска из университета перед Томом открывались два пути. Ему предложили должность преподавателя с небольшим жалованьем на физическом факультете у доктора Крейна и аспирантскую стипендию в Университете Джонса Хопкинса. Сент-Питер настоятельно советовал ему принять последнюю. Однажды вечером, когда семья обсуждала перспективы Тома, профессор подытожил все причины, по которым ему следовало ехать в Балтимор и работать в лаборатории, прославленной доктором Роуландом[33]. Профессор также заверил Тома, что атмосфера старинного южного города ему понравится.

– Да, я знаю кое-что об этой атмосфере, – наконец вырвалось у Тома. – Она восхитительна, но совершенно не подходит для меня. Она страшно меня угнетает. Я ездил туда, когда жил в Вашингтоне, и мне всегда становилось тоскливо. Не думаю, что смог бы там работать.

– Но можешь ли ты полагаться на детские впечатления сейчас, принимая такое важное решение? – серьезно спросила миссис Сент-Питер.

– Я не был ребенком, миссис Сент-Питер. Я был таким же взрослым, как сейчас, – в некоторых отношениях даже старше. Это было всего за год до того, как я приехал сюда.

– Но, Том, в тот год ты работал на железной дороге! Зачем ты нас путаешь? – Кэтлин схватила его за руку и с силой сжала костяшки пальцев, как делала, когда хотела наказать.

– Ну, может, за два года. Не важно. Достаточно всякого случилось, чтобы считать за два обычных года, – рассеянно пробормотал он.

Он опять ушел внезапно, а через несколько дней сказал Сент-Питеру, что окончательно принял предложение Крейна и останется в Гамильтоне.

В то лето после выпуска Броди Сент-Питер узнал, что скрывалось за его сдержанностью. Миссис Сент-Питер и девочки уехали в Колорадо, профессор остался один в доме и работал над третьим и четвертым томами истории первопроходцев. Том ставил какие-то свои опыты в физической лаборатории. По вечерам они с профессором часто сидели вместе, а в погожие дни ходили плавать. Каждую субботу профессор отдавал дом на произвол уборщицы, а сам отправлялся с Томом на озеро и проводил день под парусом.

Лето Сент-Питера складывалось именно так, как ему хотелось бы, раз уж пришлось остаться в Гамильтоне. Он сам себе готовил и запасся отборным ассортиментом сыров и легких итальянских вин у импортера деликатесов в Чикаго. Каждое утро, прежде чем приняться за работу, он ходил на рынок и выбирал фрукты и зелень. Ужинал он в восемь часов. Когда готовил отличную ножку ягненка, saignant[34], хорошенько натирая ее чесноком, прежде чем отправить в духовку, то приглашал на ужин Броди. За блюдом исходящей паром спаржи, укутанной в салфетку, чтобы не остыла, и бутылкой игристого асти они беседовали и смотрели, как в саду сгущаются сумерки. Если вечер случался дождливый или прохладный, они оставались в доме и читали Лукреция.

Именно в такой дождливый вечер у камина в столовой Том наконец рассказал историю, которую всегда скрывал. Ничего особенно компрометирующего, ничего примечательного: история юношеского поражения, из тех, к которым мальчик относится болезненно, пока не повзрослеет.