Конечно, я чувствовал себя ужасно из-за нападения и жалел, что не могу повернуть время вспять и поехать к Лидделлам вместо брата. Я бы сделал это для него, твердил я себе. Я бы поехал.

Он пролежал в больнице две недели, а вернувшись домой, отказывался смотреть на меня. Ему дали блокнот, чтобы записывать то, что он хочет сказать, но мне он не написал ни слова, как я ни умолял. Он брал подушку и вязаное одеяло, ложился на бок и смотрел в стену. Огрызком карандаша он нарисовал того самого лебедя с карусели из “Страны Грез”. Тонкая линия шеи была кривая и вся дрожала.

– Принести тебе что-нибудь? – спрашивал я.

Он качал головой и зажимал уши руками.

К тому времени Утренней мамы уже не было – никто не сказал, куда она делась, – и за нами присматривала новая женщина. У нее не было графика дежурств, поэтому мы не знали, как к ней обращаться – наверное, просто Мама, потому что она была рядом постоянно, как настоящая мама. Нет, сказала она, хватит этой путаницы, мы должны называть ее мисс Рим. Она была жизнерадостная, добрая и очень крупная, с мясистыми руками, обтянутыми рукавами, как сосиски – оболочкой, и очень пышным бюстом. Ладони у нее были обветренные, она мазала их дегтярной мазью на ночь и спала в хлопковых перчатках. Каждый день после стирки пустые пальцы перчаток трепетали на ветру. Она заставляла нас натирать паркет и линолеум воском, отмывать брызги с плиты и пятна с выключателей.

– Бедные вы мои сиротки, – бормотала она. – Бедные зайчики. Но у Иисуса есть замысел для каждого из вас.

К нам начали подселять других детей из закрытых приютов – больше двадцати человек, и мальчиков, и девочек. Они привезли с собой игры, каких мы никогда не видели: шашки и “Лудо”, мешочек с надколотыми стеклянными шариками, которые не желали катиться по прямой, “Морской бой”, где на картинке отец и сын топят корабли друг друга, а мать с дочерью со счастливыми лицами моют посуду. Когда с парой близняшек из “Эдит Сондерс” приехали Диана и Карен, я поймал себя на том, что ищу Джейн – пока не вспомнил. К тому времени мы все уже знали, что такое Маргейт, и обсуждали всякие вопросы за уборкой. Догадывались ли дети? Было ли им больно? Удалось ли кому-нибудь сбежать? Один мальчик из “Сэра Исаака Ньютона” сказал, что пепел, сброшенный в Темзу, в Ли, в Медуэй или в Стоур, рано или поздно приплывет в Маргейт, а это уже кое-что, правда же? Никто не ответил. Диана заявила, что не сомневается, что Джейн сбежала – ускользнула и затерялась в толпе в “Стране Грез” или спряталась под землей в Ракушечном гроте и переждала до ночи. Возможно, закопалась в песок. Девочка из “Элизабет Фрай” спросила, понимает ли Диана, что их не возили ни в какой Маргейт? Что Маргейт – это просто выдумка? Диана не сдавалась: а как же фургон? Зачем за ними приезжал фургон, если не для того, чтобы отвезти их в Маргейт, который находится очень далеко и куда без машины не доберешься? Услышав наш разговор, мисс Рим сказала:

– Ну-ну, это все в прошлом, мои цыплята. Вы никуда не едете. Вы счастливчики.

И мы продолжали оттирать брызги и пятна и благодарить судьбу, а, как заверила нас мисс Рим, нам было за что ее благодарить.

– Вы такая же, как мы, мисс Рим? – спросили мы.

– Все мы Божьи создания, – сказала она.

– Но вы тоже копия человека, который сделал что-то плохое?

– Для Бога мы все совершенны.

Девочки спали внизу, а мы – наверху, и мы бегали друг к другу в гости. Все было почти как в старые добрые времена, но в первую же неделю, накладывая нам тушеную говядину, мисс Рим сказала, что заводить новых друзей – это прекрасно, и если дверь открыта, то заходить в чужую комнату можно, но только днем, а вот шалости категорически запрещаются.

– Нам что, теперь вообще нельзя веселиться? – спросила меня Диана, ковыряя гриб у себя на тарелке.

Я сказал, что вряд ли мисс Рим имела в виду именно это.

– А что она имела в виду?

– Соитие, – выпалил я громче, чем хотел.

Карен, сидевшая через два стола, покосилась на нас. Она никогда не сидела со мной и моими братьями и даже не разговаривала с нами.

– Это что такое?

Я снова вспомнил пикник в лесу. Карен у подножия бука, в порванной блузке, со спущенными брюками. Она еще больше осунулась с последнего Дня социализации, под кожей проступали очертания черепа.

Диана подняла руку.

– Да, дорогая? – откликнулась мисс Рим.

– Что вы имеете в виду под шалостями?

– Я имею в виду, что по ночам девочки не должны ходить к мальчикам, а мальчики – к девочкам.

– Чтобы заниматься соитием? – уточнила Диана.

– Наши тела – это дар Божий, и мы чтим их, как чтим тела других людей, – ответила мисс Рим, что, по сути, ничего не объясняло.

Диана снова подняла руку, но мисс Рим сказала:

– Думаю, сейчас мы почитаем отрывок из Библии.

Она принесла толстую книгу с золотым обрезом. На коричневой виниловой обложке был изображен Иисус, смотревший на облако, – возможно, Он раздумывал о том замысле, который у Него был для нас. Мисс Рим рассказывала нам о чудесах, которые Он совершал, изгоняя бесов и воскрешая мертвых. Иисус спас ей жизнь, сказала она, и наши жизни Он тоже может спасти.

Карен внимательно слушала, когда мисс Рим говорила об Иисусе. Она и сама начала читать Библию, переписывала отрывки и прикалывала их над кроватью. По словам Дианы, каждый вечер она опускалась на колени и молилась, целую вечность бормоча что-то себе под нос. Это очень раздражало.

Мы с Дианой были в комнате, где жили они с Карен, и я разглядывал синий стеклянный флакончик, который она откопала на огороде в “Эдит Сондерс”. Раньше флакончик был весь в земле, тусклый, покрытый налетом, но теперь сиял, как драгоценный камень.

– Я его редко достаю, – сказала Диана. – Он должен храниться в закрытом месте, понимаешь?

По боку шли полустершиеся буквы:…АТЬ ВНУТР…

– Я думаю, это означает, что там было лекарство, которое надо принимать внутрь, – сказал я.

– Не говори глупостей. Это очень ценная и редкая вещь, и поэтому ее надо держать внутри. Ты что, вообще ничего не знаешь?

Она выхватила у меня флакон и убрала его в нижний ящик стола.

Я вгляделся в висящие над кроватью Карен клочки бумаги, заполненные мелким убористым почерком. И вот подошел прокаженный и, кланяясь Ему, сказал: Господи! если хочешь, можешь меня очистить, – было написано на одном из них[11]. На другом: Начала обливать ноги Его слезами и отирать волосами головы своей, и целовала ноги Его, и мазала миром[12].

– Я бы с удовольствием поменяла ее на Тину из “Элизабет Фрай”, – сказала Диана. – Тина умеет заплетать французские косички и собирается научить меня. Это чрезвычайно сложно, но Тина говорит, что верит в меня.

– Вряд ли можно просто взять и поменять ее, – сказал я.

– Она украла стул.

– Что?

Диана указала на обеденный стул у двери:

– Она взяла его из столовой, чего, очевидно, не должна была делать, потому что стулья для всех, а не только для нее.

– У нас десятки этих стульев, – возразил я.

– Ты вообще не слушал на уроке этики? – Диана уперлась рукой в бок. – Я еще не донесла на нее, но могла бы, если бы захотела. Она подпирает им дверь на ночь и не ложится спать без этого стула.

– Зачем? – спросил я, но я знал. Я знал.

– Видимо, чтобы не было шалостей, – сказала Диана. – Это очень неудобно, когда мне нужно в туалет. Однажды я вышла из комнаты на две минуты, а она снова подперла стулом дверь, и я не могла войти обратно. Пришлось стучать. В дверь моей собственной комнаты!

Она ждала, что я что-нибудь скажу.

– Ужасно, – пробормотал я.

– Кстати, про шалости. Я тут шутку вспомнила, – сказала она. – Знаешь, что сказал слепой, войдя в бар?

– Эм…

– Ну? Знаешь, что сказал слепой, войдя в бар?

– Что?

– “Всем привет, кого не видел!”

Она согнулась пополам, умирая от смеха.

– Диана, а ты знаешь о своем происхождении? – спросил я, помолчав немного.

Она расправила плечи.

– Я вам сто лет назад рассказывала. Мои родители погибли в автокатастрофе.

– Я имею в виду, на самом деле.

Когда приюты закрылись, некоторые дети узнали о своем происхождении – они стали расспрашивать матерей, и те, уже ни о чем не заботясь, выложили правду: что они произошли от преступников, подписавших бумаги не глядя за пачку сигарет. Один мальчик, Терри, объявил нам, что он – копия грабителя банков из Ливерпуля, который взорвал сейф динамитом и до смерти забил сотрудника, пытавшегося его остановить.

– Он дубасил того мужика, пока его лицо не превратилось в кровавое месиво.

Терри, ухмыляясь, изображал эти удары, бум-бум-бум, но мы видели, что он гадает, что у него внутри. Кто он на самом деле.

Другие дети не стали спрашивать.

– Мои родители погибли в автокатастрофе, – повторила Диана. – А Джейн в Маргейте. Вот и все.

Джейн на “Небесных колесах” в “Стране Грез” – она взмывает все выше и выше, устремляясь к звездам. Джейн под землей, бродит по выложенным ракушками коридорам в поисках выхода. Море капля за каплей сочится сквозь стены. Весь мир наверху живет своей жизнью.

– Ты наверняка ужасно винишь себя из-за Уильяма, – сказала Диана. – Он когда-нибудь сможет опять говорить?

У меня внутри все похолодело и сжалось.

– Почему я должен винить себя?

– Потому что его искалечили, а тебя – нет.

– Но я тут ни при чем.

– Ну, ты же должен был заметить что-то странное в этих людях.

– Нет.

– Совсем ничего?

Нэнси в окне, шепчущая: Беги. Мое тягостное предчувствие.

– Никто не заставлял его ехать, – сказал я. – Он сам захотел. Потому что у них была железная дорога и кошка.

– А можно говорить без языка?

– Не знаю.

– Нельзя. И чувствовать вкус еды нельзя.

– Он сам захотел, – повторил я. – Никто не мог предугадать.

– М-м, – протянула Диана. – Сомневаюсь, что он когда-нибудь тебя простит. Он смотрит сквозь тебя, как будто ты ничто. Как будто тебя не существует. Я думаю, ты должен себя записать.

– С чего бы, если я не сделал ничего плохого? И в любом случае мы уже покончили с “Книгой вины”.

– Нет, не покончили.

Она была права. Хотя мисс Рим сказала нам, что теперь все будет иначе, я знал, что есть дети – на самом деле многие, – которые держатся за старые порядки. Каждое утро они усаживались друг к другу на кровати, расспрашивали про сны и коротко записывали их, как это делали Утренние мамы. Они уверяли друг друга, что не видят причин для беспокойства в снах о полетах и о падениях, о тайных комнатах, раненых животных и людях, внезапно превращавшихся в кого-то совсем другого.

– Все совершенно нормально, – говорили они. – Тебя не отправят в Маргейт.

Они делали записи в “Книге вины”, притаскивая ее из библиотеки каждый раз, когда кто-то переступал черту. 17 октября 1979 года: Сьюзен Кук съела последнее печенье “Гарибальди”, хотя до этого уже съела три штуки, – выводили они своим самым ровным почерком. 19 октября 1979 года: Денис Томпсон попросил Джули Грин показать трусы. 19 октября 1979 года: Джули Грин показала Денису Томпсону трусы. Кто-то вносил в Книгу самого себя, находя странное утешение в том, что записывает свои проступки. 22 октября 1979 года: Я, Клэр Робертс, не смыла за собой отвратительный мыльный след на ванне. 23 октября 1979 года: Я, Иэн Тернер, сочинил дразнилку про торчащие зубы Мишель Джонсон и пел ей, пока она не заплакала.

Иногда они – поодиночке или по двое – приходили в нашу комнату и просили показать им брошюру Лоуренса о Маргейте. Они бережно клали ее на колени и гладили кончиками пальцев лебедя и попугая, “Речные пещеры” и Стену смерти, переворачивая страницы так медленно, словно боялись дойти до конца.

* * *

Однажды министр приехала навестить нас с братьями. Мы сидели в оружейной, где колючие корни филодендрона, словно насекомые, вылезали наружу сквозь отверстия в горшке. Министр долго сцепляла и расцепляла пальцы и наконец произнесла:

– Уильям, я должна извиниться перед тобой за тот кошмар, который случился в сентябре. Мне надо было все тщательно проверить. Я глубоко сожалею.

– Нужна большая смелость, чтобы признать свои ошибки, правда, мальчики? – спросила мисс Рим.

Мои братья уставились в пол и ничего не ответили.

– Спасибо, госпожа министр, – сказал я.

Она грустно улыбнулась.

– Я больше не министр. Я сама приняла это решение – во всяком случае, согласно официальной версии.

– Бог наставит вас на путь истинный, – сказала мисс Рим.

Министр начала теребить цепочку на своей броши с камеей, и крошечная булавка отстегнулась от лацкана.

– Я много думала обо всем, – начала она, – и я хочу помочь. В свете того, что произошло, я намерена бороться за права… таких людей, как вы.

– Копий, – сказал я.

– Ну да.

– За права? – переспросила мисс Рим.

– Право на достойный труд. Право голоса. Право на гражданство.

– Боже мой. Вам предстоит очень суровая битва.

– И я собираюсь добиться закрытия клинической программы. Должен быть другой способ.

– Это правда, что они начинают все с нуля? С младенцами?

Министр вздохнула.

– Если бы люди знали, что происходит в приютах, – действительно знали…

– Так ведь люди знали – или подозревали. Им просто было все равно. По большому счету, им и сейчас все равно.

– Я верю, что со временем это может измениться.

– Знаете, когда в наши души проникла гниль? – спросила мисс Рим. – После войны. Гетеборгский договор. Мы подписали пакт с дьяволом – вооружились наработками из лагерей без малейших колебаний.

Министр отпустила цепочку, и та несколько секунд качалась взад-вперед.

– Доктор Роуч уже создал кролика, – возразила она. – Переход к созданию людей был вопросом времени.

– Бедные невинные души, – покачала головой мисс Рим. – Я буду молиться за них и за вас, дорогая.

Министр заколебалась, взглянула на моего брата:

– Надеюсь, Уильям, ты когда-нибудь сможешь меня простить?..

Он сердито посмотрел на нее, потом нацарапал что-то в своем блокноте, и когда я увидел, что он пишет, мне захотелось выхватить и разорвать на кусочки этот листок, но было поздно.

Я НЕ Уильям.

На лице министра отразилось замешательство.

– Не Уильям? Тогда кто же ты?

И тут все хлынуло из меня наружу – все, что я видел. Все, что я знал. Отвращение, промелькнувшее во взгляде мистера Флетчера, когда я вернулся за брошюрой. Миссис Флетчер, оттирающая от дивана все следы нашего пребывания. Девочка – Нэнси – в окне и ее предупреждение. Мой страх, о котором я молчал, пока не узнал, кого из нас выбрали Флетчеры… Лидделлы.

– И почему ты все-таки рассказал братьям, когда стало известно, что они выбрали Уильяма? – спросила министр.

– Он пытался защитить меня, – сказал Уильям – настоящий Уильям. – Что в этом плохого? Мы все это обсуждали на уроке этики – должен ли ехать именно я.

Я вспомнил, как мы втроем сидели за столом в библиотеке. Сначала мои братья и слышать не хотели о девочке. Уильям побледнел и твердил, что ее не существует, что я просто увидел тень на стекле, вспомнил обрывок сна – или вовсе ее выдумал. Ты пытаешься меня запугать! Я откажусь ехать, ты поедешь вместо меня, и железная дорога, телевизор и газировка достанутся тебе! Тогда Лоуренс заявил, что ему не страшно – он надеется, что она существует и такая же красивая, как и во сне.

– Лоуренс хотел поехать, – объяснил я министру. – И, как сказал Уильям, мы все обсудили с точки зрения этики. Я задал им вопрос: если есть хоть малейший шанс, что эта девочка из кошмаров Уильяма настоящая, справедливо ли отправлять его к ней? Особенно когда решение очевидно?

– Решение? – переспросила мисс Рим.

– Лоуренс хотел поехать, – повторил я. – Я предложил ему переодеться в одежду Уильяма и занять его место.

Министр ахнула, я заплакал, а Уильям пнул ножку дивана.

– Ты подозревал, что с Флетчерами что-то неладно, – сказала министр, – но все равно уговорил Лоуренса поехать?

– С Лидделлами, – поправила мисс Рим.

Министр не слушала ее. Она не сводила с меня взгляда своих голубых глаз, и я не мог избавиться от чувства, что подвел ее.

– Да, – тихо ответил я.

– Зачем ты это сделал? Если ты понимал, что это может быть опасно?

– Я не знаю.

Я не сказал: потому что я люблю Уильяма больше, всегда любил Уильяма больше, несмотря на его склонность к жестокости. Но оба моих брата это знали.

Лоуренс торопливо написал что-то в блокноте, бросил его министру и выбежал из комнаты. Все из-за Винсента. Это его вина.

– Он все еще твой брат. – Мисс Рим устремилась за ним. – Постой же, Уильям, то есть Лоуренс! Вернись и дай ему извиниться!

Но его уже не было.

Из меня лились слезы, и тогда министр раскрыла объятия, и я прижался к ее груди, плача о том, чего не мог исправить. О том чудовище, которым я был.

Мы долго сидели так, Уильям рисовал в блокноте узоры, линии, расходившиеся во все стороны из слов Лоуренса. Министр укачивала меня, как ребенка. Я чувствовал щекой ее брошь, а позже, посмотревшись в зеркало, увидел фигуру богини Ночи – она была впечатана в мою кожу, как будто ее там вырезали.