После визита той женщины Нэнси не могла перестать думать о детях, которых ее родители не сумели сохранить. Когда отец был на работе в мастерской, а мать в магазине, Нэнси отправилась на поиски. Люди фотографируют своих детей, правильно же? И хранят всякую всячину на память? Шкаф в швейной комнате был забит ее фотографиями, прядями ее волос, похожими на засушенных мотыльков, и молочными зубами, которые стучали в контейнере из-под старой пленки. В картонной коробке, оклеенной обоями с тиснением, лежали ее детские шерстяные вещи: заношенный чепчик с бурыми пятнами на лентах, пинетки, мягкие, как уши Тучки. Уж наверное, если у них были другие дети, они бы оставили что-нибудь из их вещей?

Она начала с комнаты родителей и обыскала полки в верхней части шкафа, где они хранили летнюю одежду зимой и зимнюю летом. Заглянула под кровать и в ящики комода, отодвинув в сторону бежевое нижнее белье матери и свернутые в тугие комочки носки отца. В швейной комнате, кроме собственных вещей, Нэнси нашла только яркие, совсем как новые, обрезки тканей от сшитых для нее матерью юбок и блузок, жестянку с пуговицами, служившими ей деньгами, когда она играла с куклами в поход по магазинам, и стопки бумажных выкроек с фотографиями девочек, которые держали корзинки, пляжные мячи, теннисные ракетки и скакалки, заслоняли глаза от солнца, хохотали с другими девочками – с подругами. Ни в низком шкафчике в гостиной, ни в кухонных тумбах не нашлось ничего неожиданного, только сервировочные салфетки, будильники и причудливые песочные часы, заказанные матерью.

Потом Нэнси вспомнила о чердаке.

Она только однажды видела, как родители открывают люк. Они думали, что она спит, но она услышала странные звуки, встала и прокралась к двери своей комнаты, а там, в коридоре, отец спустил складную лестницу и поднимался к потолку. Тут мать заметила ее и отвела обратно в постель, а когда Нэнси спросила про лестницу, мать объяснила, что крыша протекает и отец ее чинит, но Нэнси ни в коем случае не должна лезть на чердак сама, потому что это опасное для детей место и с ней может случиться беда.

– А что там? – спросила Нэнси.

– Ничего, кроме пыли и пауков, – сказала мать.

Нэнси прислушалась, не едет ли машина матери, но все было тихо. Сунув в карман фонарик, она приволокла в коридор обеденный стул, тщательно стерла полосы от ножек на ковре, а потом поставила на мягкое сиденье табурет. Осторожно, очень осторожно она взобралась наверх, дотянулась до крюка и опустила лестницу.

Чердак оказался примитивным и неотделанным, совсем не как комната. Стропила, поддерживающие крышу, были в сучках и зазубринах, тут и там из них торчали гвозди, и казалось, что от дуновения ветра вся конструкция может рухнуть. Нэнси вдохнула сухой, неподвижный воздух – чердак пах как летняя лужайка, когда трава выжжена солнцем и под ней видна утоптанная земля. В свете фонарика она разглядела пауков с тонкими, как волосинки, лапками и пушистые завитки пыли, похожие на головки одуванчиков. Внутри было пусто, если не считать двух чемоданов, стоявших в нескольких футах от люка, с потертыми кожаными ремнями и ржавыми застежками.

Медленно, чтобы с ней не случилась беда, Нэнси поползла по шершавому полу. Большой чемодан оказался тяжелым, и когда она раскрыла его, крышка глухо стукнула, подняв облачко пыли. Внутри тремя аккуратными стопками лежали фотоальбомы с толстыми черными страницами, мягкими, как войлок. В первом были ее собственные фотографии, которые она видела в альбомах в швейной комнате; вот она черноволосый грудничок в люльке с оборками, вот малышка, ползающая по полу в подгузнике, вот уже подросшая девочка, давит в кулачке печеное яблоко. Однако, просматривая альбом, Нэнси заметила, что фотографии черно-белые, а не цветные, и, вглядевшись, поняла, что хотя позы, прически и одежда ей знакомы, но снимки не совсем совпадают с теми, что внизу.

Она взяла другой альбом и увидела себя постарше на качелях. В третьем альбоме она гладила белую кошку, в четвертом задувала свечи на торте в форме замка. Словно в лихорадке, она открывала альбом за альбомом, и везде были слегка отличающиеся версии знакомых ей фотографий. Комнаты такие же и не такие – другие узоры на ковре, полоски на обоях, диван без пленки, – и то же самое с фрагментами сада. Дерево там, где должен расти куст. Дорожка, выложенная гравием вместо плитки. Живая изгородь слишком чахлая, кошка слишком толстая, а бельевая веревка протянута немного иначе. И что не так с родителями? Нэнси посветила на них фонариком, вглядываясь в лица, которые прекрасно знала, и ее охватило странное чувство – чувство, будто время повернуло вспять. Волосы у матери были длинные и темные, а не короткие и седые, и отец не был лысым. Они выглядели на несколько десятков лет моложе – но как это возможно? А самыми странными были фотографии Нэнси с незнакомыми людьми, сделанные в местах, где она никогда не бывала. Компания детей в картонных колпаках и сияющая Нэнси в платье цвета морской пены, с блестящими стеклянными “гвоздиками” в ушах. Седая женщина держит ее за руку возле церкви. Две девочки растянулись по обе стороны от нее на скамейке – кажется, в парке. Те же две девочки обнимают ее за плечи перед клеткой с обезьянами. И, что совсем уж невероятно, некоторые снимки были знакомы Нэнси по альбомам с родительскими путешествиями, только теперь она тоже была с ними – сидела между матерью и отцом на ступенях собора Парижской Богоматери, держала отца за руку на горнолыжном подъемнике. Одна из фотографий выпала, когда Нэнси переворачивала страницу, – она с родителями шлепает по мелководью. На обороте карандашом было написано: Корсика, июль 1950 года.

Нэнси уронила фонарик, он отскочил от пола и погас, и в темноте она попыталась собрать разбегающиеся мысли. Июль 1950 года. Невозможно. Немыслимо. Что это там – шум мотора? Или просто ее дыхание? Мать, конечно, вот-вот должна вернуться. Как долго ее нет? Как долго Нэнси пробыла здесь, на этом душном чердаке? Десять минут? Двадцать девять лет? Надо спуститься вниз, закрыть люк и никогда больше не думать о странных фотографиях. Она нашарила на полу фонарик, направила луч света на альбом и попыталась вернуть фотографию с Корсики на место, но руки дрожали, и каждый раз, стоило ей закрепить один уголок, как выскальзывал другой. В конце концов она сдалась, поспешно сунула все альбомы обратно в чемодан, захлопнула крышку, щелкнула ржавыми застежками и туго затянула ремни. Уселась на пол, глядя на свою гигантскую тень на скате крыши. Покрутила сережки в ушах, которые все еще болели.

Потом открыла другой чемодан, ощутила запах старых газет – землистый, древесный – и достала стопку вырезок. Верхняя занимала целую страницу и была сделана всего два месяца назад. Она развернула ее, разгладила и провела лучом по заголовку: БИРМИНГЕМСКИЙ МЯСНИК НАКОНЕЦ-ТО ВЗОЙДЕТ НА ЭШАФОТ. Ниже – зернистая фотография светловолосого мужчины примерно возраста ее отца. У него была густая борода, и он смотрел в камеру с отсутствующим выражением, будто только что проснулся. Благодаря недавнему возвращению смертной казни, – говорилось в статье, – один из самых опасных людей Британии предстанет перед палачом через пятнадцать лет после вынесения приговора в 1964 году. Артур Пауэлл за шестнадцать лет жестоко убил одиннадцать школьниц в регионе Уэст-Мидлендс. Он останавливался якобы спросить дорогу, заманивал жертв в свою машину и отвозил в близлежащие лесные массивы. Там он нападал на них с охотничьим ножом, отрезал язык и другие части тела, а потом перерезал горло. Преступник избежал петли, потому что вскоре после его осуждения смертную казнь отменили, и с тех пор он томится в тюрьме “Стрэнджуэйс”. Однако теперь, в восемь часов утра тридцать первого августа, убийца наконец заплатит за свои преступления. Но кто же он, этот монстр, который бродил среди нас?

Нэнси снова вспомнила свой сон: лезвие ножа как холодный язык между зубами. Она опустила луч к фотографии белокурого малыша на коленях у неулыбчивой женщины с длинными темными волосами. На другой фотографии тот же мальчик, уже постарше, сидел в деревянной тележке, куда еле втиснулся, свесив босую ногу за борт, и дорога перед ним круто уходила вниз. Пауэлл родился в семье Генри и Агнес Пауэлл в 1923 году, – продолжал автор статьи, – и рос в атмосфере постоянных скандалов. Чаще всего они вспыхивали из-за пьянства отца, нехватки денег и интрижек матери с множеством других мужчин, включая собственного деверя. Пауэлл был трудным ребенком, склонным к вспышкам ярости, и с раннего возраста начал заниматься преступной деятельностью, вламываясь в соседние дома с целью кражи самых разных вещей – радиоприемников, ювелирных изделий, велосипедов. Однако вместо того, чтобы продавать свою добычу, он раздавал ее мелким уголовникам в попытке снискать расположение тех, кому стремился подражать. Следующая зернистая фотография Артура Пауэлла: уже взрослый, с более аккуратной бородой. Как будто что-то неуловимо знакомое. Светлые глаза, светлые волосы, убранные с высокого лба. И еще одна фотография, хотя на этой Нэнси мало что могла разобрать – он набросил на голову куртку, – двое полицейских вели его вверх по ступенькам.

Луч фонарика упал на несколько других фотографий – лица одиннадцати девочек, у всех длинные темные волосы. Этот человек, Артур Пауэлл, силой сажал их в свою машину, отвозил в лес и пытал ножом, потом перерезал им горло и наблюдал, как они умирают. Это было ужасно, Нэнси не хотела читать дальше… и все же читала. Тело четвертой жертвы, говорилось в газете, так и не удалось найти, от 12-летней Нэнси Лидделл, которая пропала по дороге в школу недалеко от своего дома на Черч-лейн, Редхэмптон, остались только указательный палец, мочка уха и язык. Нэнси сглотнула – и увидела внизу страницы фотографию другой Нэнси, в клетчатых бриджах и белой блузке, с атласным бантом в волосах.

Нэнси узнала одежду, потому что это была ее собственная одежда, висевшая внизу в шкафу, и узнала позу – скрещенные ноги, левый кулак подпирает подбородок, – потому что именно так ее просила сесть мать, когда они делали фотографии в саду в июне.

А еще она узнала лицо Нэнси Лидделл, потому что это было ее собственное лицо.

Сердце отчаянно заколотилось, и она схватила статью 1964 года, изданную на пятнадцать лет раньше той, которую она только что читала. ПАУЭЛЛ ПРИГОВОРЕН К СМЕРТИ. На фотографии был изображен тот же светловолосый мужчина, но без бороды, и Нэнси снова показалось, что она его откуда-то знает. Человек, прозванный Бирмингемским мясником, будет наказан по высшей мере, – говорилось в вырезке. – 41-летний Артур Джордж Пауэлл признан виновным в совершении, как выразился судья Робин Кармайкл, “одиннадцати хладнокровных, спланированных, неописуемо жестоких убийств”.

Вердикт и приговор были вынесены после того, как присяжные совещались три часа шестнадцать минут и рассмотрели доказательства по двенадцати отдельным пунктам обвинения. Пауэлл не признал себя виновным в убийстве Лилиан Кларк (15 лет), Дорис Тейлор (12 лет), Нэнси Лидделл (12 лет), Вероники Беннетт (13 лет), Риты Дэвис (13 лет), Кристин Ллойд (11 лет), Джилл Брэдли (10 лет), Эйлин Вествуд (14 лет), Джойс Лоу (11 лет), Дениз Купер (12 лет) и Венди Моррис (10 лет). Он также отверг обвинение в похищении Полин Морган (14 лет).

Выслушав почти четырехчасовое выступление судьи, где тот резюмировал представленные доказательства, в 13:40 присяжные удалились, но вернулись чуть более чем через час с вопросом. Вопрос касался останков Нэнси Лидделл – за исключением пальца, мочки уха и языка, которые были идентифицированы по результатам генетической экспертизы, ее тело так и не нашли. Суд возобновил заседание, и судья и адвокат в течение нескольких минут разрешили вопрос присяжных.

Вскоре после 17:00 Пауэлл в последний раз поднялся по восемнадцати ступеням на скамью подсудимых.

На глазах у семей жертв, сидевших на местах для публики, секретарь суда зачитал старшине присяжных обвинения. Ответ последовал незамедлительно: Пауэлл виновен в убийстве Кларк, Тейлор, Беннетт, Дэвис, Ллойд, Брэдли, Вествуд, Лоу, Купер, Моррис и Лидделл, а также в похищении Морган.

Судья довел до сведения Пауэлла, что вынесет единственный приговор, соответствующий таким тяжким преступлениям. Из зала донеслись рыдания. Пауэлл, оставшийся невозмутимым, спустился по ступенькам в сопровождении двух тюремных надзирателей.

Затем судья обратился к полиции с благодарностью. По его словам, расследование убийств было проведено “с высочайшим профессионализмом”. Тщательный допрос Полин Морган, в результате которого полиция получила детальное описание внешности и автомобиля Пауэлла, стал примером скрупулезности, позволившей вынести обвинительное заключение.

За пределами зала суда мистер Кит Лидделл, отец Нэнси Лидделл, признался журналистам, что они с женой всего лишь хотят похоронить дочь. “Если кто-нибудь знает, где она может быть, пожалуйста, свяжитесь с полицией”, – сказал он, добавив, что она была их единственным ребенком и больше они не могут иметь детей.

Судебный процесс длился десять дней.

Нэнси разложила вырезки вокруг себя и осветила их фонариком. То тут то там мелькали ее родители: мать с густыми темными волосами, собранными в высокую прическу, отец без очков, еще не лысый. Да, это были ее родители, но с другими именами. Снова и снова она встречала собственную фотографию в клетчатых бриджах.

ЕЕ ПОХИТИЛИ СРЕДЬ БЕЛА ДНЯ. ВЫ НЕ ВИДЕЛИ НЭНСИ? САМЫЙ СТРАШНЫЙ КОШМАР РОДИТЕЛЕЙ. МЯСНИК СНОВА НАНОСИТ УДАР? НЭНСИ ЛИДДЕЛЛ ВСЕ ЕЩЕ ЧИСЛИТСЯ ПРОПАВШЕЙ БЕЗ ВЕСТИ. ЗАДЕРЖАН ПОДОЗРЕВАЕМЫЙ ПО ДЕЛУ МЯСНИКА. ГДЕ НЭНСИ?

Я здесь, подумала она. Призрак на чердаке.

Тут она услышала шум мотора: к дому подъезжала машина матери. Она сунула в карман первую вырезку – ту, которой было всего два месяца, – и запихнула остальные обратно в чемодан, почти кубарем скатилась по лестнице и убрала ее. К тому времени, как мать вошла, Нэнси уже сидела за обеденным столом и рисовала новый узор с помощью спирографа. Она чувствовала, как щелкают крошечные пластмассовые зубчики, и наблюдала, как ручка петля за петлей создает черный цветок с множеством лепестков.

– Ты порезалась, зайка. – Мать наклонилась, чтобы протереть колено Нэнси носовым платком.

Только тогда Нэнси ощутила боль и увидела струйку крови, ползущую по ноге. Видимо, содрала кожу о лестницу.

– Я гналась за Тучкой и споткнулась на заднем крыльце, – сказала она. – Даже не заметила кровь.

– Будь осторожнее. Ты нам слишком дорога, и с тобой не должно ничего случаться.

Мать достала из пакета новую красивую блузку и показала ее Нэнси:

– Это для тебя. Раз уж ты так быстро растешь. Думаю, голубой цвет пойдет к твоим глазам.

Тем вечером, когда Нэнси должна была уже спать, она прокралась к платяному шкафу и достала из кармана юбки газетную вырезку. Откуда она знает Артура Пауэлла? Она была уверена, что знает его. Ее тело, ее мускулы его помнили. Она вгляделась в фотографии: маленький мальчик в деревянной тележке, которая вот-вот покатится под гору; молодой человек с бородой и светлыми глазами; прячущий лицо мужчина в окружении полицейских, с наброшенной на голову курткой. Вьющиеся волосы, длинные тонкие пальцы. Знакомая линия носа, форма губ.

Нэнси уже засыпала, и вдруг ее неожиданно осенило: трое одинаковых мальчиков, которых она видела по телевизору, – тройняшки из каталога. Мужчина на газетной вырезке выглядел как их повзрослевшая версия. Тогда же она сообразила кое-что еще, зажгла прикроватную лампу и проверила. Однако теперь, в восемь часов утра тридцать первого августа, он наконец заплатит за свои преступления. Восемь утра. Тридцать первое августа. Именно в это время ее родители устроили вечеринку с тортом и “Бэбичамом”.

* * *

– Правда же, Кеннет, голубой очень идет к ее глазам? – спросила мать.

– Да-да, очень, – ответил отец.

Они ужинали в гостиной: родители сидели со своими подносами на диване, а Нэнси на полу, по телевизору шли “Два Ронни”[9]. Нэнси наколола на вилку кусочек размякшего тоста с фасолью и поднесла ко рту. Помедлила и опустила вилку.

– Не хочешь есть, солнышко? – сказал отец. – Ты же любишь тосты с фасолью.

– Я уже сто раз говорила, что не очень их люблю.

Родители уставились на нее.

– Ты их с самого детства обожала, – сказала мать. – Так ведь, Кеннет?

– Если еще не с пеленок.

Нэнси отодвинула поднос: с нее довольно. Она сложила салфетку и продела ее сквозь серебряное кольцо с выгравированной буквой Н. Спроси их, подумала она. Спроси.

– Кто такая Нэнси Лидделл?

Мать ахнула.

– Откуда ты знаешь это имя? – пробормотал отец.

– Кто она? Я – это она? Я призрак?

– Призрак? – воскликнула мать. – Зайка, ты такая же настоящая, как и мы.

– Откуда ты знаешь это имя? – повторил отец.

Отступать было некуда.

– Чердак.

Его нож с грохотом упал на пол.

– Там опасно! Мы тебе столько раз говорили!

– Значит, ты там поранилась? – спросила мать. – И Тучка тут ни при чем?

Нэнси кивнула.

– Но это просто коленка. Никакой беды со мной не случилось.

– Мы не врем, зайка. Ты же знаешь.

– Мы ничего не скрываем друг от друга, – прибавил отец.

– Вот как, – сказала Нэнси, думая о фотографиях и вырезках, копившихся у них над головами многие годы. Два чемодана, доверху набитые вещами, которые от нее скрывали. Она представила, как чемоданы проламывают пол на чердаке, раскалывают потолок и падают на горчичный ковер.

Родители обменялись взглядами.

– Она была нашей первой дочерью, – сказал отец. – Она родилась, когда мы сами были еще детьми, в начале войны. Чудесная малышка, сроду никаких капризов… Было очень тяжело с ней расставаться, когда меня направили в Бирму. И вот я вернулся, она выросла и сильно изменилась, но характер остался тот же – она сразу поняла, кто я такой. Она знала, что я ее папа. Дочки моего приятеля его не узнали. А Нэнси – совсем другое дело. Подбежала ко мне, обняла за ноги и не хотела отпускать. Потом она подросла, и мы все вместе поехали в путешествие – по Испании, Франции, Корсике. В те годы Европа только начинала восстанавливаться. Нэнси была боевая девчонка. Ела улиток, каталась на горнолыжном подъемнике и училась спрашивать “Сколько стоит?” на четырех разных языках… Впитывала мир, как губка. А когда ей было двенадцать… – Голос отца дрогнул, он поднял с ковра нож и вытер его салфеткой. – Когда ей было двенадцать, мы ее потеряли.

– Она шла по нашей улице в школу, – подхватила мать, – как и каждый день. Она должна была иметь возможность ходить в школу, а не… – Она осеклась.

– Артур Пауэлл, – проговорила Нэнси, и мать вскрикнула, словно обожглась.

– Мы не произносим его имени в этом доме, – сказал отец.

– Никогда, – подтвердила мать.

По телевизору Ронни поменьше взял в руку оливку и заявил: “Вот такого размера”, а Ронни повыше спросил: “Правда?” Нэнси посмотрела на недоеденную фасоль на своей тарелке, на лужицу яркого соуса.

– И мы устроили вечеринку в тот день, когда его повесили.

– Разве ты можешь нас за это винить? – сказал отец.

– Все эти бумажные цепочки и ленты серпантина. Сладости, эклеры. Настоящий “Бэбичам”. Ничего не помогло.

Он вздохнул:

– Нет, не помогло.

Трехъярусный торт, выброшенный в мусорный бак, сломанные изящные завитушки.

Квартет по телевизору пел о какой-то Джейн – шутнице и баловнице, чудачке и гордячке. Нэнси бессмысленно смотрела в экран.

– Кто я такая? – спросила она наконец.

Родители снова обменялись взглядами.

– Много лет, – осторожно начал отец, – мы не хотели другого ребенка. Мы не могли рисковать еще раз. Мы переехали и сменили имена – люди были слишком назойливы, подпитывались нашим горем, и мы решили покончить с прошлым. Но в то же время… мы очень любили ее и хотели, чтобы она вернулась. В доме было слишком тихо, слишком пусто, как бы мы ни заполняли его вещами. И вот появилась ты.

– И вы назвали меня ее именем и стали одевать в ее одежду. Сказали мне, что я люблю тосты с фасолью, хотя я не люблю. Фотографировали меня как ее.

– Вы так похожи, – сказала мать. – Ты наше чудо.

Нэнси подошла к деревне и присела на корточки, чтобы прочитать названия улиц.

– Черч-лейн. Вот где вы жили. Вот где он ее похитил.

Родители не отрицали этого.

Ронни повыше притворялся, что у него плохая память и он не может вспомнить собственное имя. Он доставал из карманов всевозможные предметы, которые должны были ему помочь, – завязанный узлом носовой платок, кирпич, молоток. Зрители хохотали без умолку.

– Какой дом? – спросила Нэнси.

– Номер тридцать три, – пробормотал отец.

Там стояла миниатюрная фигурка девочки с длинными черными волосами, в нарисованной школьной форме, она закрывала за собой калитку, возвращаясь домой.

С другого конца к деревне подступал густой лес. Нэнси провела рукой по верхушкам деревьев, и ветви задрожали.

– Разве мы неправильно поступили? – сказала мать. – Когда у нас появилась ты?

– Ты ведь не винишь нас? – поддержал ее отец.

В этот момент телезрители покатились со смеху: Ронни повыше начал заменять забытые слова словом банан.

– Мальчики из каталога – его сыновья. И вы возьмете одного из них.

Родители, сидевшие бок о бок на диване в моющемся чехле, кивнули. Они просто хотят добиться справедливости. Отнять то, что отняли у них. Это честно, правда же?

* * *

Когда та женщина привезла мальчиков, Нэнси опять велели спрятаться в платяном шкафу. Она слышала, как гости восторгаются деревней, жужжащими поездами и часами с кукушкой. Если они говорили все сразу, она различала три голоса, но не могла определить, кому какой принадлежит – кто Лоуренс, питающий особую любовь к животным, кто Винсент, который проявляет выдающиеся способности к столярному делу, и кто Уильям, жизнерадостный и разносторонний мальчик. Один сказал: В больнице пожар, а другой – или, возможно, тот же самый – поделился интересными фактами об угле. Когда они перешли в столовую, Нэнси развернула свой сэндвич с сыром и маринованными овощами – он был слегка черствым, но мать обещала оставить ей кусочек рулета, – и единственным звуком в тишине стал звон часов с кукушкой, бьющих половину второго. Она играла на своем воображаемом пианино на задней стенке шкафа, пока не обратила внимание, что левый указательный палец двигается и выстукивает тихие ноты почти сам по себе. Она прижала его к щеке: теплый. Живой. Язык защипало – так хотелось закричать, но она встала на колени и принялась считать пуговицы на одежде. Сегодня их было сто восемь, на одну меньше, чем обычно. Возможно, одна оторвалась, закатилась в носок туфли или упала в карман. Нэнси попробовала считать с другого конца, и на этот раз получилось сто семь.

Когда мальчики вернулись в гостиную, разговор зашел об их увлечениях, о кошках, которые живут в дикой природе, и о том, что их отец хорошо играл в крикет, но они ни словом не обмолвились о том, что он умер. Поезда снова зажужжали, и один из мальчиков выкрикнул: Мы никогда ее не найдем! Она потерялась! – а потом – возможно, тот же самый мальчик, а возможно, и другой – пожаловался: Он бросил собачку в лес. Раздался глухой удар, кто-то вскрикнул, кто-то зарычал, и через несколько секунд отец сказал, что они с братом тоже любили подурачиться (Нэнси и не знала, что у него есть брат), а мать предложила всем газировку.

Наконец входная дверь со щелчком закрылась, и она снова услышала разговор родителей из гостиной.

– Меня сейчас вырвет, – сказала мать.

– И ведь сцепились прямо у нас на глазах, – отозвался отец. – Гниль-то быстро вылезла.

– Зато теперь мы знаем, кого выбрать.

– Ей-богу, я бы прямо сегодня это сделал. Я уже представлял, как прижимаю эту мразь к полу, коленом на горло, а потом ножом – раз, два, три…

– Знаю, знаю, но давай все сделаем как следует. Растянем процесс, как он растягивал. Фу, что они тут трогали? Принесу ведро и тряпку.

– Скорее уж, что они не трогали.

На время воцарилась тишина, потом отец спросил:

– А может, всех троих? Окажем миру большую услугу.

Чуть погодя мать, уже вернувшаяся в гостиную, ответила вполголоса:

– Про одного мы можем объяснить. Взбесился, мы не могли его урезонить, он сбежал, и его больше никто не видел. Но про троих?

Отец тяжело вздохнул.

– Схожу выпущу ее.

Послышались его приближающиеся шаги.

– Все кончилось, солнышко, – сказал отец, но она осталась на месте. – Нэнси, все кончилось, – повторил он.

Она выползла и поднялась на ноги, и его лицо выглядело как обычно, и она не могла понять, что имели в виду родители, когда говорили ножом – раз, два, три, и окажем миру большую услугу, и растянем процесс, как он растягивал, но знала, что ничего хорошего.

– Какая ты грязнуля. – Отец попытался счистить кусочек маринованного огурца с ее блузки, хотя отскрести его было невозможно, матери придется замачивать блузку. – Мы тебе рулет… – Тут он умолк. – Там что, стучат?

– Не знаю.

– Простите? – позвал один из мальчиков. – Это я.

Отец виновато улыбнулся и прошептал: “Я на секунду”, и ничего не кончилось, совсем не кончилось. Давай сделаем как следует. Она услышала, как мальчик назвал свое имя – Винсент, это был Винсент.

Впервые за все время Нэнси не заползла обратно в шкаф, чтобы дождаться ухода гостя. Она прокралась по коридору в комнату родителей, неслышно ступая по ковру ногами в одних чулках, утопавшими в мягком ворсе, и подошла к занавешенному тюлем окну. Через несколько минут Винсент вышел и зашагал по дорожке. Нэнси не могла разглядеть его лица, пока он не оказался у самых ворот и не обернулся на дом. Она знала, что не должна отодвигать тюль, но надо было как-то передать ему, что говорили ее родители, – предупредить его, вдруг поняла она. А может, всех троих? И вот она сжимает в кулаке прозрачную сетку и смотрит сквозь стекло прямо на него, а он в ужасе смотрит на нее, и он – мальчик из каталога и в то же время мужчина из газетных вырезок, и единственное слово, которое пришло ей на ум, – это беги. Что он и сделал.