Однажды вечером, пока я чистил зубы, из спальни донесся крик Уильяма. Сначала я подумал, что с ним что-то случилось, и побежал по коридору с полным ртом пены, задев по дороге засохшую икебану Дневной мамы, которая рассыпалась на кусочки, но когда ворвался в комнату, то увидел, что Уильям прыгает на кровати и с ним все в порядке.

– Прекрати, – прошипел я. – Из-за тебя у нас будут неприятности.

Прыгать на кровати строго запрещалось: в прошлом, так давно, что мы этого даже не помнили, один мальчик пробил сетчатое основание, провалился вниз, и стальной осколок перерезал ему артерию в ноге. По крайней мере, так нам рассказывали – мы не смогли найти этот инцидент в “Книге вины”, хотя пролистали множество томов. Впрочем, рассуждали мы, если он умер, записывать его не имело смысла, правда же? Смерть сама по себе стала наказанием. Какое-то время мы тайком изучали половицы под каждой кроватью, тщательно проверяя доски и щели на наличие следов крови. Но все признаки несчастного случая – если он вообще произошел – были тщательно смыты.

– Смотри! – закричал Уильям, спрыгивая с кровати и размахивая у меня перед носом какой-то бумажкой.

Нет, не просто бумажкой.

Брошюрой.

Я подбежал к своей кровати – и да, она лежала на моей подушке. Добро пожаловать в Маргейт. Кричащие дети на деревянных горках. Мальчик по шею в песке. Карусель с гигантским лебедем, широко раскинувшим огромные белые крылья.

– Не верится, правда? – сказал Уильям.

Я кивнул и проглотил остатки зубной пасты, от которой горло обожгло и защипало.

В этот момент в дверях появился Лоуренс, мокрый после душа, с полотенцем вокруг бедер.

– Что случилось? В чем дело?

Уильям втащил его в комнату и, взяв за руки, закружил в безумном танце.

– Мы едем, мы едем, мы едем!

– Куда едем? – Лоуренс высвободил руку и схватился за сползающее полотенце.

Я указал на его подушку, и он замер, потом крадучись подошел к краю кровати и медленно, осторожно сел. После чего уставился на брошюру, не решаясь прикоснуться к ней, как будто она рассыплется.

– Это правда? – спросил он.

Слышно было, как вдалеке вода из ванны с шумом стекает в сливное отверстие.

Уильям уже выдвигал ящики комода, доставая одежду, которую собирался взять с собой.

– Майки нам явно не понадобятся. И джемперы. И, наверное, длинные брюки тоже. Думаю, когда мы приедем, нам выдадут плавки… И проведут уроки плавания.

– Да, – пробормотал Лоуренс. – Нам точно понадобятся уроки плавания. – Он наконец решился взять брошюру, и на его лице появилась улыбка. – Интересно, на каком этаже Большого приюта мы будем жить. Высоко, как думаете? Сейчас-то?

– Так высоко, что увидим, где кончается вода, – сказал Уильям.

– Мы будем как птицы! – Лоуренс взмахнул брошюрой, и страницы затрепетали.

– Не уверен, что нам стоит туда ехать, – произнес я.

Они оба посмотрели на меня.

– Что?

– Я все думаю о том, что сказала мне Ночная мама, когда я болел, – старая Ночная мама. То есть наоборот, молодая. Маргейт – это не Маргейт, сказала она. Мы ни в коем случае не должны ехать в Маргейт.

– Тебе все это приснилось, – возразил Лоуренс.

– Ты был не в своем уме, – поддержал его Уильям. – Чокнутый! Псих! Помнишь?

– А если нет? Почему мальчики, которые уехали, никогда нам не пишут? Даже открыток не шлют.

– Ну, как сказала Диана, они слишком заняты катанием на “Небесных колесах” и “Автодроме”. Слишком заняты развлечениями.

– Нам врали насчет лекарств. Откуда нам знать, что они не врут насчет Маргейта?

– Во-первых, есть брошюры. – Уильям показал на девочку, предлагающую тираннозавру сахарную вату, и на друзей, мечтающих увидеть мадемуазель Иветту, живую женщину без головы. – Это настоящие фотографии настоящих людей. И Маргейт существует. Про него даже написано в “Книге знаний”.

– И что?

– Они его не выдумали.

– Это не значит… – начал я, но Лоуренс прервал меня:

– Тебя-то кто назначил экспертом? Почему ты пытаешься все испортить?

Он бросил мокрое полотенце кучей на пол – чего никогда не делал – и натянул пижамные штаны.

На обороте моей брошюры мальчик стоял на краю берега и смотрел в стационарный бинокль, направив его за пределы пляжа, за оживленный пирс, на пустынный горизонт. Приезжайте в Маргейт, где дети могут наслаждаться жизнью, просто оставаясь детьми.

– И кстати, – Лоуренс тоже начал складывать одежду, – ты ничего не забыл?

– Что?

– Джейн. Джейн в Большом приюте. Наверняка мы будем жить в соседней комнате от нее, потому что она только что уехала.

– Спорим, ваши кровати будут через стену, – сказал Уильям. – Она будет в паре дюймов от тебя.

Мне хотелось верить, что скоро я ее увижу. Что мы вместе пойдем барахтаться на мелководье, а потом, когда научимся плавать, отважимся заплыть дальше, водя пальцами по лентам водорослей и чувствуя, как рыбы мягко касаются наших голых ног. Что мы сходим в дельфинарий посмотреть на Бритта, Турка и Резвача, которые выпрыгивают из воды и играют на клаксоне, ходят на хвостах и разговаривают, когда дрессировщики задают им вопросы, – по-настоящему разговаривают. Так было написано в брошюре. В “Стране Грез” мы увидим, как озорные обезьяны снуют вокруг, а ярко-зеленые попугаи катаются на крошечных велосипедиках. Мы сходим в Ракушечный грот, полюбуемся замысловатыми мозаиками в удивительных подземных туннелях и выдвинем собственную теорию о том, кто мог их создать. Мы решим, что это были дети, что четыре с половиной миллиона ракушек к стенам туннеля прикрепило тайное общество детей, поскольку именно у них руки подходящего размера для такой тонкой работы.

Я всмотрелся в фотографию мальчика с биноклем. Волны набегали на золотистый песок, пирс устремлялся к горизонту. Я попытался понять, за чем наблюдает мальчик, но все, что я мог разглядеть, – это ровное синее море и пустое небо.

– Вы правда думаете, что она там? – спросил я, уже лежа в кровати.

Мокрое пятно на потолке теперь почти дотянулось до люстры, и его коричневые края были резными, как шляпка причудливого гриба, который успел вырасти, пока мы спали.

– А где еще ей быть? – отозвался Лоуренс.

Я не знал.

* * *

Под утро, почти на рассвете, Уильяму приснился кошмар – снова худая девочка, лес и нож. Девочка бежала между деревьями, сказал он, и вдруг листья начали дрожать и опадать, пошел дождь из листьев, настоящий ливень из листьев, и воздух окрасился в красный цвет. За ней следовала птица, перелетая с ветки на ветку и издавая ужасный крик: режь-режь-режь. А потом кто-то копал яму, перепиливая ножом корни толщиной с руку и разрушая укрытия живущих там жуков и червей. Яма становилась все глубже и глубже, пока не начала наполняться водой, и ее уровень все поднимался и поднимался, как в ванне, где оставили включенный кран, – только эта ванна была сделана из земли. Уильям пытался отмыть в воде нож, но листья падали так густо и часто, что он не мог разглядеть даже собственную руку.

Он проснулся, дрожа и крича. Никто не пришел. Ни Ночная мама, ни Утренняя. Мы включили свет и напомнили ему, что никакой девочки нет, что он с нами, в нашей спальне. Потом снова улеглись, замерли под одеялами и стали ждать.

– Просто скажи, что не можешь вспомнить, что тебе снилось, – прошептал я.

– Скажи, что тебе снился Маргейт, – прошептал Лоуренс.

Маргейт! Конечно, сегодня мы едем в Маргейт, – как мы могли забыть? Это была наша последняя ночь в старой комнате. Теперь, осматриваясь, мы видели, какое здесь все ветхое: выцветшие коврики на потертом паркете, облупившаяся краска на кроватях, следы от старых рисунков и календарей на стенах. Снизу доносился звон посуды – Утренняя мама готовила завтрак. Неужели она забыла прийти к нам с “Книгой снов”? Но Лоуренс сказал:

– Помните того мальчика, который жил через четыре комнаты от нас и уехал в Маргейт, – Стивен вроде, да? Она не спросила его про последний сон. Он лежал и ждал до девяти, даже завтрак пропустил, но сказал, что это неважно, потому что скоро он сможет целыми днями есть яблоки в карамели.

Да, кажется, мы его помнили – то ли Стивена, то ли Саймона, – а потом вспомнили, как другие мальчики в день отъезда в Маргейт тоже хвастались, что не рассказывали свои последние сны.

Мы встали и оделись. Лоуренс снял со стены свои рисунки с Синтией и пони, роняя булавки прямо на кровать, но это уже не имело значения, потому что спать в ней он больше не будет. Но который час? Еще не слишком поздно? Мы так долго ждали Утреннюю маму, что уже пробило восемь, а фургон должен был забрать нас в половине одиннадцатого, потому что он всегда приезжал в это время. Мы поспешили вниз, не причесавшись, не почистив зубы и даже не прикоснувшись к крыльям грифона: некогда, некогда.

В столовой пахло яичницей с беконом, сосисками и грибами, и Утренняя мама ставила перед нами одно горячее блюдо за другим, разрешая брать сколько угодно. Болтунья, тосты и масло с джемом к ним, овсяная каша с коричневым сахаром и сливками. Кусочки черного пудинга, которые мы проглотили не жуя, хотя Уильям заявил, что он сделан из крови, – Лоуренс сказал, что не верит, а я сказал, что мне все равно.

Мы вытирали тарелки остатками тостов, когда Утренняя мама присоединилась к нам за столом; ее халат в цветочек был слегка помят, а рыжеватые кудри слегка засалились.

– Важный день, – заметила она.

Мы кивнули – рты были набиты.

Она стала вертеть в руках солонку и перечницу с буквами “С” и “П” на крышках.

– Знаете, – сказала она, не встречаясь с нами взглядом, – нужно всегда помнить о высшем благе, как бы трудно это ни было порой понять.

Мы снова кивнули, не понимая, и наблюдали, как она ставит “П” рядом с “С”. Эти две буквы в конце письма означают, что автор хочет добавить что-то еще.

– Мы по мере сил старались обеспечить вам лучшую жизнь в этих обстоятельствах. Вам, наверное, кажется, что за все отвечаем мы, но я хочу, чтобы вы знали: мы не имели права поступить так, как предпочли бы поступить, если бы все сложилось по-другому. Понимаете?

– Ты имеешь в виду испытания лекарств, – сказал Уильям, и она посмотрела на него так, словно он ее ущипнул, и нечаянно сбила солонку ребром ладони.

Я пнул его под столом. Сейчас было не время для провокаций.

– Знаете, в некотором смысле, – казалось, Утренняя мама тщательно обдумывает каждое слово, – мы так же мало на что могли повлиять, как и вы. – Она собрала рассыпавшуюся по клетчатой скатерти соль и бросила ее через плечо, чтобы предотвратить несчастье. – Но вы всегда чувствовали, что о вас заботятся. Что вас любят. Потому что мы сделали все, что могли, учитывая обстоятельства.

Тут она встала и начала убирать со стола, хотя у меня на тарелке оставались грибы, которые я хотел доесть.

– Идите наверх и собирайте вещи, – сказала она, по-прежнему не глядя на нас. – Фургон скоро будет.

Фургон. Мы видели, как он приезжал за другими мальчиками – серый тупоносый автомобиль с двойными дверями сзади и тонированными стеклами, так что, если попытаться заглянуть внутрь, увидишь только собственное темное отражение. Он был похож на фургон деревенского мясника, развозившего людям свиные сосиски и бараньи отбивные, филейную вырезку и окорока, а также сладкое мясо, которое на самом деле не сладкое. Правда, у фургона мясника не было тонированных стекол.

В спальне нас ждали три маленьких рюкзачка. В них много не поместится, но много нам и не понадобится. Нижнее белье, несколько рубашек, пара шорт. Расчески и зубные щетки. Я бы взял пластикового солдатика с порванным парашютом и жестянку от “Стрепсилс” с перьями и камнями, но Утренняя мама – для моего же блага – так и не вернула мне отобранные вещи. Уильям сказал, что это ничего, в Маргейте я соберу новую коллекцию – перья морских птиц и камешки с пляжа, намного красивее тех, что я нашел в нашем саду. А может, еще и водоросли, прибавил я, проводя пальцем по оленьим рогам, лежавшим на подоконнике. И ракушки, сказал Лоуренс, и еще много того, что море выбрасывает на берег, того, что мы даже вообразить не можем.

Тут мы краем глаза уловили какое-то движение – что-то снаружи, у ворот, – и подбежали к окну. Это фургон? Нам пора? Но нет, это был не фургон – пока нет. Это был пони, который тыкался носом в ворота, поворачивая голову, чтобы пропихнуть морду сквозь кованые прутья. Потом появились еще двое и стали делать то же самое, и мы подумали: как странно, что они пытаются пробраться внутрь как раз в тот момент, когда мы уезжаем отсюда навсегда. День за окном был жемчужно-белый.

Мы просунули руки в лямки рюкзаков и направились вниз. Я уже начал жалеть, что так объелся, пока мы спускались, меня немного подташнивало, и с каждым шагом все, что я проглотил, тряслось в желудке. Мы прошли мимо портрета первых жителей этого дома: мать разрешает девочке встать на стол, накрытый к чаю, мальчик в платье удерживает охотничью собаку, отец положил руку на голову другого мальчика в платье. В камине под мрамор пляшет настоящее пламя. На этот раз мы потрогали крылья грифона, гладкие, как стекло.

– Может, возьмем колючий конструктор? – предложил Лоуренс. – И “Мону Лизу”?

Мы переглянулись. В Маргейте у нас будет столько дел, что нам не понадобятся старые игрушки, из которых мы давным-давно выросли. Мы будем купаться, играть на пляже. Бродить по Ракушечному гроту. Глядеть на призрачный дом-корабль “Куин Мэри” с наступлением темноты, гадая, не уплывет ли он в море. Наблюдать, как мотоциклисты едут по Стене смерти – задом наперед, боком, без рук, – и, возможно, даже тренироваться ездить по ней сами. Мы познакомимся с другими детьми в Большом приюте, встретимся с мальчиками из “Капитана Скотта” и вспомним все забытые имена. Будем закапывать друг друга в песок.

Но с другой стороны, хуже ведь не будет, если взять наши старые вещи? И место есть.

Лоуренс положил конструктор в свой рюкзак, а я “Мону Лизу” в свой.

И вот мы были готовы.

Мы ждали в главном холле, примостившись на нижней ступеньке лестницы. Мы видели себя в одном из старых темных зеркал, наши отражения были мутными и нечеткими, будто погруженными в грязную воду.

– Сколько времени нам ехать? – спросил Уильям.

– Думаю, несколько часов, – сказал Лоуренс.

– Может, и больше, если мы будем останавливаться, чтобы забрать других детей, – сказал я.

На столике прямо перед нами стояла одна из плоских ваз Дневной мамы. В ее основании находилась подставка для икебаны – диск с металлическими шипами, которые поддерживали стебли в вертикальном положении. Она напоминала деталь колючего конструктора, только гораздо прочнее и острее. Обычно ее не было заметно.

Мы молча сидели с рюкзаками за спиной и ждали. Воздух в доме, казалось, сгустился вокруг нас.

Утренняя мама наверняка готовит нам обед с собой, чтобы взять в фургон, решили мы. Должно быть, она на кухне.

В четверть одиннадцатого – хотя до начала ее смены было еще долго – Дневная мама спустилась вниз с нашими подушками.

– Возьмите их, – сказала она. – Так будет удобнее. Приятно иметь при себе что-то знакомое, правда же? Смотрите, я надела чистые наволочки.

Она держала подушки за серединки, прижимая к груди, и всхлипнула, когда протягивала их нам. Мы не знали, что сказать. Над нами, в северном крыле, зазвонил телефон. Подушки пахли свежим воздухом, и мы облокотились на них, пока ждали.

Потом наверху лестницы появилась Ночная мама, и мы забеспокоились, что разбудили ее, что она начнет ворчать и запишет нас в “Книгу вины”, – но мы же не бегали и не вопили как сумасшедшие. Она прошла между мной и Уильямом, задев полой атласного халата мою щеку, и прошептала что-то на ухо Дневной маме. Оглянувшись на нас, Дневная мама последовала за ней на кухню.

Вообще, сказал Лоуренс, логично, что Ночная мама пришла попрощаться, пусть и в такой неподходящий час, она же знала нас всю нашу жизнь.

Да, кивнули мы. Всю нашу жизнь.

И теперь, собираясь в Маргейт, мы чувствовали себя великодушными – даже благородными – и готовы были позволить матерям обнять нас, если они захотят, поцеловать в лоб и сказать, что они так бы нас и съели.

Но уже почти половина одиннадцатого, и где же они? Вдруг фургон уже подъехал к воротам, а там никого нет, чтобы его впустить? Я подошел к двери и выглянул наружу, чтобы убедиться, что мы его не прозеваем. Фургон всегда был очень пунктуальным.

В какой-то момент мы услышали громкие голоса, доносившиеся с кухни, – нам показалось, что Утренняя мама перекрикивает Дневную, хотя мы не были уверены. Потом все стихло.

– Может, нам взять что-нибудь почитать? – предложил Лоуренс. – “ЛОЗ – ОРЛ”, потому что там есть “Моллюски: водные и сухопутные виды”? Или “ОРН – СЕЧ”, потому что там “Птицы морского побережья”?

– Разве в Большом приюте не будет “Книги знаний”? – спросил Уильям.

– Обязательно будет, – сказал я. – Может, и другие книги тоже.

– Другие книги? – переспросил Лоуренс.

– Какие еще книги? – подхватил Уильям.

– Не знаю. Что-нибудь из Шекспира, чьи произведения отличаются легкостью и небрежным изяществом, присущими всем шедеврам. Или… или Джеймса Джойса, который известен стилем, иногда граничащим с невнятицей. Мы ведь не знаем, как там все устроено, правда?

И мои братья согласились: мы действительно не знали.

Лоуренс снял рюкзак и еще раз проверил, не забыл ли он взять зубную щетку. Уильям встал и принялся трогать подставку на дне вазы для икебаны, надавливая на шипы и изучая следы, которые они оставляли на его пальцах.

– Осторожно, – сказал я. – Ты поранишься.

Наши матери вернулись в главный холл, и Утренняя мама откашлялась:

– Похоже, планы изменились. Похоже, одна семья в Эксетере – супружеская пара – заинтересована во встрече с вами.

– Но мы едем в Маргейт, – возразил Лоуренс. – Эксетер совсем в другой стороне.

– Да. Боюсь, Маргейт придется отменить.

– Вы не можете его отменить! – выкрикнул Уильям. – Сейчас наша очередь!

Теперь он держал подставку в кулаке, вдавливая шипастую сторону в ладонь.

– Я знаю, что это обидно, – сказала Утренняя мама.

Дневная и Ночная мамы стояли по бокам от нее, и у них у всех было одинаковое выражение лица: да, обидно, но ничего не поделаешь.

– Дело в том, что у нас есть брошюра. – Лоуренс достал ее из рюкзака и показал им. Мальчик, сжимающий горло лебедя, и другой мальчик, по шею зарытый в песок. – Видите? Тот, кто получает брошюру, отправляется в Маргейт. Вот как это работает.

– Я знаю, как это работает, но Маргейт отменяется. По крайней мере, на данный момент.

Мы не могли в это поверить. Уильям так крепко стиснул подставку для икебан, что на ладони у него выступила кровь, но он как будто не замечал. Он по очереди смотрел на каждую из матерей, ожидая объяснений.

– Твоя рука, – пробормотал я, и он взглянул на кровь.

Утренняя мама вздохнула:

– Это было обязательно, Уильям?

Она достала из кармана своего халата носовой платок и протянула ему.

– Видите ли, мы получили сообщение от министра, – сказала Дневная мама. – Она только что разговаривала с Ночной мамой.

Мы слышали звонок, так что, видимо, это была правда.

Ночная мама кивнула:

– Флетчеры, мистер и миссис Флетчер из Эксетера, очень хотят организовать домашний визит с целью взять кого-нибудь из вас.

– Только одного из нас? – спросил я.

– Я уверена, что скоро появятся и другие семьи, – ответила Ночная мама. – Министр все устроит.

– И мы должны выполнять то, чего требует министр, – подхватила Утренняя мама. – Все до последней мелочи, даже если у нас были другие планы – планы получше.

– Эксетер был осажден Вильгельмом Завоевателем, но доблестно сопротивлялся и в конце концов сдался на почетных условиях, – сказал Лоуренс.

– Да, – кивнула Дневная мама. – Очень хорошо.

Тут у ворот остановился фургон и посигналил, ожидая, когда его впустят. Утренняя мама прошла по подъездной дорожке, но открыла только одну створку ворот, и мы видели, как она жестом велела водителю опустить стекло и несколько раз покачала головой, объясняя, что к чему. Прикрывая глаза от яркого света жемчужного неба, мы пытались заглянуть внутрь через лобовое стекло, за спину водителя в серой кепке. Правда же, там сидели человек шесть других детей? Правда же, они тоже вглядывались в стекло, пытаясь разглядеть нас? Но тут Утренняя мама закрыла ворота, и фургон исчез в белом утреннем мареве.