– Всего после нескольких месяцев пребывания у власти, – сказала премьер-министр, – новое консервативное правительство уже проводит реформы, в которых наша страна отчаянно нуждается. Мы выявили области неэффективности и избыточных трат, приступили к продаже муниципального жилья и закрываем приюты “Сикомор”. Мы сокращаем расходы в сфере образования и науки, а также будем разумнее финансировать программы в области транспорта, торговли и искусства.

Министр по вопросам одиночества сидела в первых рядах вместе с остальными членами кабинета и аплодировала. Как великолепна была премьер-министр в своем блейзере с золотыми пуговицами и в жемчугах! Ее голос звучал весомо и размеренно. Волосы были уложены в гладкую “ракушку”, которую, казалось, не под силу было растрепать никакому ветру.

– Британский народ жаждет сильного руководства, – сказала она. – Он хочет видеть у руля того, кто готов и способен принимать трудные решения. Кто выведет страну из катастрофического упадка. Кто позволит людям работать продуктивнее и получать более высокие зарплаты. Кто обеспечит безопасность на улицах. Хватит пустых обещаний – теперь мы, консерваторы, должны восстановить моральный дух нации, подорванный годами социализма. Именно поэтому мы начали восстанавливать нашу Территориальную армию и другие резервные силы. Именно поэтому мы сотрудничаем с нашими партнерами по Гетеборгскому договору в целях содействия свободной торговле. Пусть в Мюнхене едят наш черный пудинг, а в Милане – наш голубой “Стилтон”!

Снова аплодисменты. Премьер-министр подождала, пока они утихнут.

– Наконец, именно поэтому, следуя велению совести, мы проголосовали за возвращение смертной казни, и теперь немногочисленные особо опасные преступники, которые были приговорены незадолго до ее отмены, сполна заплатят за свои действия.

Бурные аплодисменты. Крики: правильно, правильно!

– Мы хотим, чтобы все наши граждане, даже дети, понимали разницу между добром и злом. Чтобы признали, что некоторые злодеяния в приличном обществе должны быть объявлены вне закона. Лично я всегда выступала за самые суровые меры наказания. Когда человек совершает ужасный поступок, варварский поступок, он теряет право на жизнь. Несколько осужденных, уже приговоренных к смертной казни, годами сидят в наших и без того переполненных тюрьмах. Мы не допустим, чтобы это продолжалось.

Бурные аплодисменты. Одобрительные возгласы. Весь зал вскочил на ноги.

* * *

Забота о заключенных тоже входила в обязанности министра, и она гордилась тем, что посетила несколько исправительных учреждений – тюрем открытого типа, где осужденные не сидели по камерам и могли в течение дня заниматься оплачиваемой работой – например, изготавливать окна или упаковывать сантехнические детали.

– Значит, вы раскладываете по коробкам трубы и… фланцы и так далее, да? – спросила она одну из групп заключенных.

– Ну да, – сказали они.

Некоторые работали на фермах, и эти фермы министр тоже посетила, осмотрела скот и сельскохозяйственные культуры.

– Помидоры? – обратилась она к заключенному, когда обходила огромную теплицу с пышной ботвой.

– Ну да, – сказал он.

– А это что у нас тут? – спросила она другого мужчину, держащего поросенка.

– Поросенок.

Тот лежал на руках у мужчины совершенно спокойно.

Но “Стрэнджуэйс”… “Стрэнджуэйс” был тюрьмой совсем иного плана. Заключенные целыми днями распутывали бесконечные мотки почтового шпагата, если им повезло, а если нет, то сидели в своих камерах круглые сутки, кроме часа, выделенного на прогулку. Да, “Стрэнджуэйс” был другим, и Артур Пауэлл тоже был другим. С конца сороковых годов он замучил и убил по меньшей мере одиннадцать девочек из Уэст-Мидлендса, причем некоторым из них было всего десять лет, но до шестьдесят четвертого ему удавалось избегать ареста. Ирония судьбы: его приговорили к смерти, но вскоре после этого смертная казнь была отменена, и с тех пор он томился в камере. До настоящего момента.

– Как будешь голосовать? – спросил муж, когда премьер-министр объявила о голосовании по вопросу возвращения смертной казни.

– Я, конечно, за, – сказала она.

– Ты готова отправить людей на виселицу.

– Не только я.

И конечно, учитывая рост преступности, приведение смертного приговора в исполнение через пятнадцать лет ознаменовало бы триумф нового правительства. Пауэлл стал бы первым человеком, повешенным после возвращения смертной казни. Премьер-министр объявила, что это будет победа правосудия, но, что еще важнее, это будет победа семей жертв.

После этого объявления министр видела в новостях его выцветшую фотографию: высокий, довольно привлекательный мужчина с густой бородой, пышными белокурыми волосами и большими светлыми глазами, смотревшими будто бы прямо в камеру. Что-то в нем заставило министра затаить дыхание. И вот теперь он попросил свидания с ней, намекнув, что раскроет местонахождение жертвы, которая так и не была найдена, но только в том случае, если министр согласится встретиться с ним и выслушать его просьбу.

– Нет, – сказал муж, откидывая покрывало и забираясь в постель. – Я категорически против.

– Премьер-министр согласна, – возразила министр. – Только представь, если бы мы могли вернуть семье эту несчастную пропавшую девочку!

– Ну разве только то, что от нее осталось.

– Перестань.

– Но это правда. И ты можешь так и не найти ее тело. Родители будут напрасно надеяться.

Министр открыла Джеффри Арчера и принялась читать, но она уже почти добралась до середины, а Каин до сих пор не познакомился с Авелем – честно говоря, она не понимала, почему вокруг этой книги такая шумиха.

– Он все время будет находиться за стеклом и под охраной, – сказала она. – Это безопасно.

– Но почему он потребовал тебя?

Этого она не знала.

* * *

Выйдя из машины, она сразу ощутила близость пивоварни: в воздухе горьковато пахло дрожжами. Ветер гнал по склону улицы мусор. Мимо прошел коренастый мужчина с коренастым питбулем. Прямо перед ней, на пустынном склоне холма, высился “Стрэнджуэйс” – замок, крепость из красного кирпича, потемневшего от мелкого дождя, с полосами грязи на белой декоративной штукатурке. В нише над гигантскими арочными воротами встали на дыбы символы короны – золотой лев и серебряный единорог с проступившими от натуги под шкурой ребрами. Министр пригладила волосы, глубоко вдохнула, прошла через башенку охранника и оказалась во внутреннем дворе в форме звезды, где зловещим дымоходом возвышалась вентиляционная башня.

На Артуре Пауэлле была обычная тюремная рубашка в синюю полоску, брюки и куртка из джинсовой ткани. Он сидел очень прямо, не шевелясь, и кивнул министру через стекло, когда она села напротив. В помещении пахло сырыми пальто, дешевым мылом и жирным мясом. Несмотря на перегородку, казалось, что Пауэлл совсем близко. Разве он не может расколотить стекло, прежде чем охранник успеет ему помешать? Разве не может схватить зазубренный осколок и перерезать ей горло?

Прекрати, сказала она себе и положила свою новую жесткую сумочку на колени.

– Доброе утро, мистер Пауэлл, – улыбнулась она. – Я так понимаю, вы хотели меня видеть.

Она расслаблена, спокойна, это, в конце концов, ее работа, – но тут Пауэлл посмотрел прямо на нее, и при виде его светло-зеленых глаз и полных губ она мгновенно поняла, кто он такой. У нее вырвался прерывистый вздох. Улыбайся. Улыбайся же.

– Я слышал, что у меня есть дети, – сказал он.

И, конечно, если представить его без бороды и седины в волосах, не возникло бы никаких сомнений.

– Да? – Она постаралась, чтобы голос звучал бесстрастно.

– В одном из приютов “Сикомор”. Три мальчика-близнеца. Ходят такие слухи.

– Слухи ходят всякие.

Держаться расслабленно. Спокойно. Это ее работа.

Он ухмыльнулся. Он смотрел на нее так, что было ясно: она выдала себя.

– Вы с меня глаз не сводите, – сказал он.

Она тут же перевела взгляд на охранника за его спиной, на часы на стене, отсчитывающие свои черные минуты.

– Вы видите их во мне, правда же?

– Я бы так не сказала…

Но да, да, они были в его лице, в длинных пальцах с широкими подушечками, в волосах, которые уже начали седеть, но все еще оставались густыми и пышными. Мальчики, тройняшки, и их будущее – это он.

– Что ж, мистер Пауэлл. – Рука сама собой потянулась к броши с камеей, нащупывая цепочку. – Я не уверена, что мы можем называть их вашими детьми…

– Значит, они существуют, – перебил он.

Она открыла сумочку и притворилась, что ищет в ней что-то – возможно, ответ, способ опровергнуть то, что он уже знает. Пальцы наткнулись на камею из мыла, гладкую и прохладную. Бледно-зеленая девочка, пахнущая лесом.

– Я хочу встретиться с ними.

– Мистер Пауэлл, – начала она своим самым рассудительным тоном, – когда вас приговорили, вы потеряли определенные права, и мы…

– Я хочу встретиться с ними, – повторил он. – Это справедливо, разве нет?

Министр вздохнула.

– Дело в том, что в настоящее время мы пытаемся устроить мальчиков в семьи, и любое вмешательство в этот процесс…

– Они – моя плоть и кровь. Продолжение моего рода.

Министру отчаянно не хотелось думать о Винсенте и его братьях в таком ключе. Да, все знали о малоприятном происхождении детей из “Сикомор”, но вслух никто о таком не говорил, это был один из тех неприглядных фактов, на которых лучше не зацикливаться, вроде бомбардировок Гамбурга или откармливания телят на убой. Она поерзала на стуле. Поудобнее положила сумочку на колени. Его плоть и кровь, подумала она. Его плоть и кровь. Помимо воли в памяти всплыли его преступления. Он похищал темноволосых девочек по дороге в школу, отвозил в уединенный лес и насиловал. Отрезал им части тела. Иногда пальцы на руках и ногах, иногда и что похуже. Всегда языки, чтобы они не могли говорить. В конце он перерезал им горло и наблюдал, как они захлебываются кровью. Потом закапывал трупы.

– И почему мы должны удовлетворить вашу просьбу? – спросила министр. Она расправила плечи и выпрямилась на стуле. Она тверда, как сталь. Как сталь.

– Нэнси Лидделл, – сказал он, и сладострастное движение его губ, произносящих это имя, было невыносимо.

Он так и не признался в убийстве Нэнси и ничем не выдал свою связь с ней, но всем было очевидно, кто виновник. В 1951 году она пропала по дороге в школу, а ее порванную форму нашли в лесу, неподалеку от свежевырытой ямы. В кармане обнаружилось нечто чудовищное: отрезанный язык, палец и мочка уха, и генетическая экспертиза подтвердила их принадлежность Нэнси. Жадная до сплетен публика оживилась: представьте, мол, каково было родителям видеть эти фрагменты! В ухе могла остаться дешевая сережка, на пальце наверняка была какая-нибудь родинка или шрам, а может, перед этим ужасным событием девочка накрасила ногти тем или иным лаком, потому что она любила прихорашиваться, вот не надо делать вид, что не любила, и это, вероятно, сыграло свою роль. Невыразимая, страшная потеря, бедные родители, у которых нет других детей, а теперь даже тела нет, чтобы похоронить, только безымянные кусочки дочери, засунутые, как грязные носовые платки, в ее собственный карман, – как тут не тронуться умом? Как жить дальше после такой трагедии? Полиция решила, что преступник унес тело в машину, услышав чье-то приближение, а это значит, что оно могло находиться где угодно – вообще где угодно. Министр вспомнила, как девочки пропадали одна за другой, когда она сама была маленькой, и мать показывала ей их фотографии в качестве предостережения.

– Смотри, Сильвия, – сказала она, тыча пальцем в первую страницу газеты, вышедшей, когда исчезла Нэнси.

Сильвия внимательно рассматривала широкую улыбку Нэнси. Атласный бант в ее волосах. Бриджи в клеточку. Она задумчиво провела пальцем по снимку в газете, словно надеясь перенять частичку великолепия Нэнси, но мать усмехнулась:

– Видишь, до чего довели ее все эти наряды и кокетство?

Лучше быть невзрачной. Безопаснее быть скромной.

– Но красивые бриджи, правда же? – Сильвия мечтала, что ей подарят такие на шестнадцатилетие.

– На ней – пожалуй, – сказала мать. – Но запомни, Сильвия, полной девочке укороченные брюки не пойдут.

И министр запомнила.

– Что Нэнси Лидделл? – спросила она.

Охранник за спиной Пауэлла смотрел прямо перед собой, но министр была уверена, что он впитывает каждое слово. Воздух казался наэлектризованным, тугим, будто перед грозой. Она не осмеливалась шевелиться, боясь, как бы что-нибудь не взорвалось.

– Я знаю, где она, – сказал Пауэлл. – Могу объяснить вам, где искать.

– Позвольте уточнить. Вы предлагаете ее останки в качестве… чего? Взятки?

– Это честная сделка. Вы приводите мне мальчиков, а потом я говорю вам, где она. Вот мои условия.

Лидделлы умоляли сообщить им эту информацию в течение многих месяцев после исчезновения Нэнси. Они смирились с гибелью дочери, твердили они, но хотят иметь возможность похоронить ее, и если у убийцы осталась хоть капля порядочности… Каждые несколько лет газеты печатали одну и ту же фотографию Нэнси в белой блузке и клетчатых бриджах, сидящей на траве, скрестив ноги, хотя семья уже давно замолчала – переехала в другой город, как писали газеты, чтобы начать все сначала. Когда Пауэлла наконец поймали, их уже не могли найти – они тоже исчезли. А кто бы на их месте остался?

Министр откинулась на спинку стула, размышляя над предложением Пауэлла. Есть ли у нее вообще такие полномочия? И как мальчики отреагируют на эту новость? Не проявят ли они и сами склонность к насилию? Фламборо, в конце концов… С другой стороны, если все пройдет благополучно, эта сделка станет ее настоящим триумфом, возможностью заявить о себе. Это шанс сделать доброе дело, подумала она.

– Я приведу к вам мальчиков после того, как вы сообщите о местонахождении останков и они будут успешно найдены.

Сможет ли она сама заявить об этом? По идее, поисками займутся полицейские, но и она, безусловно, сыграет важную роль во всей этой истории.

Пауэлл покачал головой, не сводя с нее пристального взгляда.

– Так не пойдет. Я вам не доверяю.

– Мистер Пауэлл… – начала министр и остановилась. В конце месяца его казнят, и после этого Нэнси уже никогда не вернуть. – Хорошо, – неожиданно для себя произнесла она и, повернувшись, увидела в стекле свое отражение, наложившееся на фигуру Пауэлла. Нет, она не невзрачная, а властная. Не полная, а сильная.

– И еще кое-что, – сказал он, глядя теперь не на министра, а на поцарапанный деревянный столик, на котором лежали его руки. – Мальчики… вы нашли для них дома? Приличные дома?

– Прием заявок продолжается.

– Значит, вы просматриваете их и выбираете самые лучшие семьи?

– Как я уже сказала, прием продолжается. – Она сделала паузу. – Мы должны дать людям достаточно времени на раздумья, учитывая, кто такие эти дети.

– А если их никто не захочет взять?

Его голос был почти не слышен сквозь стекло.

– Мы держим ситуацию под контролем, – ответила министр.

Однако Пауэлл был прав: что, если дети из “Сикомор” так никому и не будут нужны? Каталоги сделаны качественно, но от них мало толку, когда они свалены в кучу в кабинете секретаря.

Ей оставалось надеяться, что телевизионный репортаж все изменит. На мгновение она задумалась, не узнает ли кто-нибудь Пауэлла в мальчиках… Но нечеткие фотографии в газетах и съемки для телевидения показывали его в куда более взрослом возрасте и везде с бородой. Если не видеть его воочию и не знать мальчиков, об их связи невозможно было догадаться.

* * *

Дневная воспитательница подошла к воротам в очень странном наряде – сиреневом комплекте с кардиганом и длинной черной атласной юбке вроде тех, какие министр надевала на официальные мероприятия, где предполагались танцы. В волосы она вставила нечто засушенное, то ли гвоздику, то ли папоротник, и накрасила губы ржаво-красной помадой, вышедшей за контур в уголке рта.

Пока они ехали из Лондона, похолодало, поэтому телевизионщиков, которые готовились в саду, министр с мальчиками ждали в библиотеке. Она поморгала, чтобы выбросить из головы образ Пауэлла – его руки, его глаза. Да, мальчики похожи на него, но это не означает, что они станут такими же, как он. Не означает же?

Сегодня все трое казались более тихими, даже встревоженными.

– Страшновато вам, наверное? – сказала она.

– Почему нам должно быть страшновато? – спросил Винсент, и его глаза округлились.

– Потому что вас покажут по телевидению. Но на самом деле бояться нечего. Я делала это сотни раз.

Он кивнул:

– Мы и не боимся.

Она спросила, что они сейчас проходят, и они показали ей свои плакаты на тему британской промышленности: нарисованные цветными карандашами алюминиевые заводы, угольные шахты и что-то напоминающее фабрику по производству кроватей.

– Это мое, – пояснил Винсент, стоящий в своей желтой рубашке так близко, что министр чувствовала сухой древесный запах его волос. – Видите, дымоход всасывает кучевые облака, и они спускаются по этим трубам в чехлы для матрасов, которые вроде колбасных оболочек, только сделаны не из кишок. Когда чехлы набьются доверху, их зашивают и проверяют, достаточно ли они мягкие. – Он указал на стопку матрасов в конце конвейерной ленты, на них прыгал схематично накаляканный мальчик. В огромной соседней комнате на новых пухлых матрасах спали десятки таких мальчиков.

– Работа мечты, – пробормотала министр. – Думаю, мне бы понравилось.

– Он получил двойку, – усмехнулся мальчик в красной рубашке, Уильям. Красное носил Уильям.

– Матрасы делаются по-другому, – заметил мальчик в зеленой рубашке – судя по всему, Лоуренс.

– А ты когда-нибудь был на фабрике матрасов? – спросил Винсент.

– Нет, – ответил Лоуренс.

– Так откуда ты знаешь?

– Я получил четверку, – заявил Уильям, – а Лоуренс – пятерку с минусом, хотя неправильно написал слово “алюминий”.

В его голосе слышалась насмешка.

– Так я же исправил ошибку. Нарисовал поверх нее мертвого ковбоя.

– Хорошая мысль, – сказала министр.

Уильям фыркнул:

– Пятерка с минусом! Какое отношение ковбои имеют к алюминию?

– А пряжки для ремней? – сказал Лоуренс.

– Алюминий мягкий, идиот! Твои пряжки пополам сложатся, как крышки от молока! Ты что, вообще ничего не знаешь?

– Утренняя мама решила, что мой плакат лучший, вот и все.

Их беспокойство, которое она заметила вначале, исчезло, как только они начали препираться. Они и в самом деле вели себя как обычные братья – обычные мальчики-подростки. Она надеялась, что камеры это поймают.

К тому времени, когда телевизионщики были готовы, стало еще холоднее, и больше всего на свете министру хотелось набрать ванну в своей голубой ванной комнате. Хотелось погрузиться в воду по шею, вдыхая пар. Услышать, как муж поднимается по лестнице с чашкой чая с молоком и парой печений с кремом. Он поставит все это рядом с горячим краном, она скажет, что не заслуживает его, и он согласится.

Интервьюером была молодая женщина, министр ее раньше не видела, явно кто-то из новеньких и жадных до работы, поскольку вся старая гвардия отказалась. Встав у красивой полянки с папоротником, она то и дело заправляла свои длинные каштановые волосы за уши, а потом снова перебрасывала их вперед.

– Корабли лавировали, лавировали, да не вылавировали, – проговорила она, разминая губы и язык. – От топота копыт пыль по полю летит. – Потом оскалилась на звукорежиссера и спросила: – Есть помада на зубах? А крошки?

Министр заподозрила, что они спят вместе.

На этот раз не приходилось ожидать никаких каверзных вопросов, никаких ловушек. Инструкции были спущены сверху. Министр поправила воротник своего темно-синего блейзера и приказала себе расслабиться и отвечать с улыбкой. Она делает благородное дело, которое принесет настоящие плоды, оставит после себя настоящее наследие. Она великодушна и добра. Она умеет смотреть в будущее.

– И что же побудило вас помочь оставшимся воспитанникам “Сикомор”? – спросила интервьюер.

– Я считаю, что каждый британский ребенок заслуживает равных возможностей, – сказала министр. – Я мечтаю увидеть, как они ассимилируются в обществе и станут частью семей. Пусть они ведут полноценную, плодотворную жизнь. Они как никто другой этого достойны.

Она видела, как мальчики, завороженные, стоят вне поля зрения камеры, почти не замечая, как дневная воспитательница расправляет им воротнички и приглаживает волосы. Они были такие красивые: зеленоглазые, с золотистой кожей и тонкими чертами, хотя время от времени ей мерещились в них мужчины, которыми они потом станут, и их взрослые фигуры – фигуры Пауэлла – маячили за контурами подростковых тел. Было странно говорить о них в их присутствии, когда все предыдущие обсуждения происходили очень далеко: в залах заседаний, в телестудиях, в палате общин, где дети существовали только в теории.

– И какой совет вы могли бы дать тем, кто рассматривает возможность приютить одного из этих детей, оказавшихся в трудном положении?

Ветерок прошелся по папоротникам, перекосив шифоновый бант на вороте блузки министра.

– Я бы сказала, что вы никогда не пожалеете о добром поступке, – ответила она, незаметно выравнивая бант. – У вас есть шанс изменить как жизнь ребенка, так и свою собственную. А если у вас есть вопросы, пожалуйста, свяжитесь с министерством – мы готовы развеять все опасения, и, как я уже сказала, мы отправим вам каталог в тот же день.

– Давайте теперь пригласим наших особых гостей, – сказала интервьюер, и, как они и репетировали, мальчики подошли к министру.

Неожиданно для себя она обнаружила, что по-матерински раскрывает им объятия, – точно так же это делала перед камерами премьер-министр – и хотя на лицах Лоуренса (в зеленой рубашке) и Уильяма (в красной рубашке) промелькнуло замешательство, Винсент шагнул вперед, и его братья тоже. Она протянула руку и сжала ладонь Винсента, будто знала его всю жизнь, и все трое встали вокруг нее, а она улыбалась и улыбалась. До чего ей было спокойно с ними, до чего непринужденно она себя чувствовала. Она была в полной безопасности.

– Ребята, не хотите ли поприветствовать Британию? – спросила интервьюер.

– Она вон там, – произнесла министр театральным шепотом, указывая на объектив камеры.

– Здравствуй, Британия, – сказали мальчики.

– Минутку… Мне кажется, ты Лоуренс, ты Винсент, а ты, должно быть, Уильям, – начала интервьюер, и они отрицательно покачали головой, но не проронили ни слова.

Министр звонко рассмеялась.

– Винсент, Уильям, Лоуренс?

Снова лишь отрицательные жесты.

– Боже мой, вы все такие красивые, что ваши новые родители наверняка будут довольны, кто бы им ни достался!

Министр почувствовала презрительное фырканье Уильяма, струйку его резкого выдоха у себя на затылке.

– И, как я слышала, вы можете похвастаться энциклопедическими познаниями, – продолжала интервьюер.

– Сейчас мы изучаем эволюцию мебели, – отозвался Лоуренс. – К моменту проведения Всемирной выставки 1851 года сформировался новый класс богачей, которые любили всевозможные украшательства. Предметы мебели, созданные по их требованиям, считаются самыми вульгарными за всю историю мебельного производства.

– До чего умные мальчики, – сказала министр. – Очень одаренные.

– Безусловно, – подтвердила интервьюер. – И только представьте – возможно, ваши будущие семьи сегодня вечером смотрят телевизор и решают, что хотят приютить вас в своем доме. Могу я попросить вас рассказать мне – рассказать им, – что для вас значит стать частью настоящей семьи?

– Это моя самая большая мечта, – сказал Винсент.

– Да, самая большая, – повторил Лоуренс.

Уильям скривил губы:

– Они просто говорят то, что им велели.

Интервьюер ахнула.

– Уильям! – одернула воспитательница.

– Мы можем вырезать этот фрагмент, – сказал оператор.

– Может, поснимать какие-нибудь занятия? – предложила министр. – Такие, где не требуется говорить.

И съемочная группа сняла несколько сцен с игрой в чехарду, крикет и салочки.

– Не переутомляйтесь, мальчики! – крикнула им воспитательница.

Они стали рвать яблоки, и интервьюер предложила министру взять одно у Уильяма и надкусить перед камерой. Якобы это поможет ей выглядеть более человечной. Сначала Уильям пытался бросить ей яблоко, но министр никак не могла его поймать и неуклюже бросалась за ним, заплетаясь в собственных ногах.

– Пусть он просто передаст вам это яблоко, – посоветовал оператор.

Уильям поднес яблоко к ветке и сделал вид, что срывает его, а потом с театральным поклоном вручил министру. На экране это, наверное, выйдет неплохо – мило и забавно, – но министр чувствовала исходящую от Уильяма неприязнь, когда он с силой вжал яблоко в ее ладонь. Она откусила, мякоть оказалась кислой, однако ей пришлось заставить себя прожевать и проглотить.

В доме съемочная группа запечатлела, как мальчики застилают постели, моют посуду и вытирают пыль с резного грифона у подножия лестницы, вокруг диковинного тела которого вился девиз: Vérité Sans Peur. Когда они закончили, министр сказала воспитательнице, что хотела бы поговорить с ней и мальчиками, и та повела их в комнату с фарфоровыми лошадками. Ее длинная атласная юбка развевалась вокруг лодыжек.

– Я поставлю чайник, – сказала она.

– Не стоит, – попыталась возразить министр.

– Это не займет и минуты. Мальчики, ведите себя прилично.

Как только она ушла, Уильям принялся толкать одну фигурку, двигая ее к краю каминной полки. Лошадка стояла, опустив голову, как будто паслась, и он подталкивал все дальше и дальше, пока лошадиная морда не зависла в воздухе. Услышав шелест юбки воспитательницы, он мгновенно уселся на место.

– Итак, – начала министр, – у меня есть небольшая новость.

Воспитательница налила ей чая и предложила магазинное печенье, и министр отметила, что в этот раз ее принимают куда скромнее, чем во время первого визита. Никаких пирожных с помадкой.

– Это хорошая новость или плохая? – спросила воспитательница.

– Ну… – протянула министр, косясь на опасно зависшую на краю лошадку, – она интересная. Кое-кто хочет повидаться с мальчиками.

– Семья? – спросил Уильям.

– Нет-нет, простите, мне не следовало выражаться так невразумительно. Хотя это в некотором смысле член семьи. В том смысле, что вы родственники.

Они смотрели на нее озадаченно. Разговор катастрофически не складывался.

– Ваш отец, – попыталась министр еще раз. – Ваш родной отец, если угодно. Он попросил, чтобы вы его навестили.

– У нас есть отец? – растерялся Лоуренс.

– У всех есть отец, идиот, – сказал Уильям.

– Но он умер. У него был сердечный приступ.

– Да, сердечный приступ, – повторила воспитательница, с намеком кивая головой. – Через неделю после матери.

– Значит, приступ не был смертельным, – не сдавалась министр.

Мальчики уставились на нее.

– Пожалуй, нам стоит… – вмешалась было воспитательница, но министр прервала ее:

– Вас уже успели перевезти сюда и обустроить, а он так долго и тяжело выздоравливал, что власти решили – и он согласился, – что вам лучше остаться здесь. Документация того времени не дает четкой картины, но, кажется, все было примерно так.

Именно эту легенду ей посоветовали рассказать, и она показалась министру правдоподобной. Достаточно правдоподобной. Она ведь защищает мальчиков, защищает тех, кто их окружает. Однако сейчас слова рассыпались сухими листьями во рту.

– Где он? – спросил Винсент. – Мы переедем жить к нему?

– Боже, нет. Нет, для этого он недостаточно здоров. Он просто хочет встретиться с вами. Он в Манчестере.

– В Манчестере, – повторила воспитательница.

– Да, в Манчестере. Мальчики отправятся туда на автобусе в четверг. Все уже подготовлено. (Вход в тюрьму с черного хода. Охранник в обычной одежде.) У него по-прежнему очень слабое здоровье, поэтому вас будет разделять стеклянная перегородка. Мы же не хотим его заразить.

Поднявшись на ноги, чтобы уйти, министр сдвинула фарфоровую лошадку на место. Она все еще чувствовала во рту вкус яблока, которое комом лежало в желудке, твердое и кислое.