На наш следующий День социализации Дневная мама задумала устроить пикник. Многие любят пикники в небольших компаниях, где есть и мужчины, и женщины, сказала она, и это даст нам возможность снова попрактиковаться в общении с юными леди, только на этот раз вне дома. По такому случаю она приготовит яйца по-шотландски. Разве не здорово? Она суетилась, доставая из пыльного шкафа корзинку для пикника, счищая с нее паутину и проветривая клетчатые дорожные пледы, на которых мы должны были сидеть. Как будто все было совершенно нормально. Как будто она не обманывала нас всю жизнь.

– Надо рассказать юным леди о мистере Уэббе, если представится возможность, – шепнул я братьям за завтраком. – Посмотрим, знают ли они что-нибудь об испытаниях лекарств.

День пикника выдался ясным, но не по сезону холодным, и мы порадовались, что у нас есть новые аранские свитеры. Мы расстелили клетчатые пледы у ручья, недалеко от дороги, ведущей в деревню. На юных леди были дутые куртки, которые, по нашему общему мнению, им совершенно не шли, куртки были похожи на стеганые одеяла с рукавами, и от их шуршания сводило зубы. Мы пытались не замечать его и вслушиваться в тихий шелест ольховых деревьев, напоминавший шум прибоя.

Я спросил, как прошло путешествие на автобусе, потому что с прошлого раза помнил, что юным леди оно понравилось, а спрашивать людей об их интересах вежливо и культурно.

– Одного мужчину вырвало в портфель, – сказала Джейн.

– Ого, – отозвался я.

– В его собственный портфель или в чужой? – спросил Уильям.

– В собственный, – ответила Диана. – И почистить было невозможно, поэтому он просто захлопнул портфель и держал его на коленях, пока мы не добрались до Эшбриджа.

Дневная мама, улыбаясь, разложила на пледе еду и расставила пластиковые тарелки. Она даже взяла солонки и перечницы, дырочки в крышках которых образовывали буквы “С” и “П”, чтобы не перепутать, и сложила бумажные салфетки в форме кувшинок, чтобы они выглядели элегантно. Она налила нам какао из красного термоса, но у наших чашек не было ручек и нам жгло пальцы – всем, кроме Уильяма, ему досталась крышка от термоса, что было нечестно. Мы с братьями сидели по-турецки, а юные леди, казалось, не знали, куда себя девать. Они ерзали и не находили себе места, и их дутые куртки шуршали.

– Вы можете сесть боком, – подсказала Дневная мама, перенесла вес на левое бедро, сжала свои крепкие ноги и отвела их вправо. – Я думаю, именно так принцесса Маргарет уселась бы на пикнике на тропическом острове Мюстик.

Мы наполнили тарелки и принялись за еду – мы проголодались, потому что пропустили обед, чтобы оставить в желудке место для пикника, а было уже почти два часа. Дневная мама взяла с собой слишком много еды, как будто другие дети, забытые дети, могли материализоваться прямо из леса.

Карен осмотрела свою тарелку и робко попробовала капустный салат:

– Я не уверена, что это гигиенично.

– Как хорошо, – сказала Дневная мама. – Мы чудесно проводим время, правда?

То ли из-за того, что мы были далеко от “Капитана Скотта” и других наших матерей, то ли просто подходившее к концу лето напомнило о том, что все меняется и стареет, но мы решились заговорить о Ночной маме.

Уильям начал первым:

– Мы, кажется, заметили кое-что странное.

– Да? – отозвалась Дневная мама и огляделась, будто могла увидеть это кое-что странное.

– Два дня назад, – сказал он. – Когда к нам пришла Ночная мама.

Мы с Лоуренсом кивнули, потому что Дневная мама не выглядела обеспокоенной или рассерженной. Почему мы не затронули эту тему раньше? Если уж на то пошло, почему мы не спросили о мистере Уэббе и испытаниях лекарств? Может, наши матери все-таки ни о чем не подозревают, может, они нас не обманывали? Нам хотелось в это верить. Наверняка у вас тоже есть вещи, в которые очень хочется верить.

– И что было странного в том, что к вам пришла Ночная мама? – невозмутимо спросила она.

– Она выглядела по-другому, – сказал Уильям.

– По-другому?

Теперь тон голоса Дневной мамы слегка изменился, но почти незаметно – посторонний человек не обратил бы внимания. Мне стало страшно, и Лоуренсу тоже. Мы попытались сменить тему – заговорили о прохладе, о том, насколько теплее в доме принцессы Маргарет на тропическом острове Мюстик, – но Дневная мама пристально смотрела на Уильяма, и мы знали, что она этого так не оставит.

– Что значит по-другому? – В ее голосе звучала настороженность. Угроза.

И Уильям, посмотрев ей прямо в глаза, ответил:

– Она старше.

Дневная мама замерла на долю секунды, потом рассмеялась и махнула рукой:

– Боже мой. За вами присматривать – та еще задача, тут у кого угодно появятся седые пряди. Я и сама чувствую себя лет на девяносто. – Она снова рассмеялась. – Но вы не должны заострять на этом внимание. Говорить о возрасте женщины – признак чего?

– Плохого воспитания, – сказали мы.

– Очень плохого, – подтвердила она.

Вопрос был исчерпан: Ночная мама была все той же Ночной мамой, и мы просто ошиблись. Правда же?

Я подумал, не стоит ли нам, раз уж приехали юные леди, воспользоваться возможностью и расспросить их об испытаниях лекарств, но, несмотря на непринужденный тон Дневной мамы, настороженность и угроза все равно витали в воздухе. Мы с Лоуренсом обменялись взглядами и вернулись к еде. Мы подождем, пока останемся с юными леди наедине, и только тогда перескажем им слова мистера Уэбба.

Диана приберегала свое яйцо по-шотландски напоследок, но когда она его наконец откусила, яйца внутри не оказалось – сплошное мясо.

– Ах да, – сказала Дневная мама, – у меня осталось немного фарша, и я не хотела его выбрасывать.

Диана сказала, что тогда не надо было класть его с яйцами по-шотландски, потому что это просто котлета и некрасиво вводить людей в заблуждение, она это знает с урока этики, а теперь настоящих яиц по-шотландски нет, их уже съели. Дневная мама ответила, что это важный урок для всех нас, но вдаваться в подробности не стала. Лоуренс предложил Диане свой сэндвич с сыром и луком, но она возразила, что это совсем не то же самое, и вообще она уже съела два сэндвича с сыром и луком, потому что хотела покончить с ними, прежде чем доберется до яйца по-шотландски.

Карен первой заметила пони, которые осторожно ступали по опавшей листве, подбираясь к нам сзади. Она слабо вскрикнула – пони подкрались очень тихо.

– Ш-ш. – Дневная мама успокаивающе дотронулась до ее руки. – Ты их напугаешь.

– Я их напугаю?

– Чего они хотят? – прошептала Диана, отодвигаясь от края пледа.

– Просто здороваются, – сказала Дневная мама. – Проверяют, как наши дела.

– Они опасные? – пробормотала Карен, когда один из пони понюхал контейнер с капустным салатом и его бархатистая морда оказалась в нескольких дюймах от ее ноги.

– Это дикие животные, – сообщил Уильям.

– Они не дикие, – сказала Дневная мама. – Не в полном смысле этого слова. Но не надо трогать их, кормить или вставать между кобылой и жеребенком.

– Значит, они все-таки опасные, – подытожила Карен.

– Они кусаются, – заявил Уильям. – Вон тот может оторвать тебе руку. Затоптать до смерти.

Он указал на пони с белой звездочкой на лбу и с запутавшимся в гриве папоротником, пони щипал сочную зелень. Пони уставился на нас своими карамельными глазами.

– Он говорит глупости, – сказала Дневная мама. – Но все равно трогать их не надо.

Пони ходили вокруг нас, их было девять или десять, и свет играл на гнедых и рыжих шкурах. Мы чувствовали их тяжелую поступь, ее глухой стук, отдающийся в земле. Их мощное дыхание, дикую кровь. Минеральный запах вспаханной земли. Опавшие листья вспархивали из-под копыт, как мотыльки, а мы сидели очень тихо, чтобы не потревожить их. Через некоторое время пони подошли к берегу ручья попить. Казалось, они едва касаются воды, просто скользят губами по поверхности. Потом они перешли ручей и исчезли в лесу.

– Жеребят скоро заберут у матерей, – заметил Лоуренс.

Никто не ответил.

Джейн повертела в пальцах ольховый лист.

– Он в форме сердца, только перевернутого, – сказал я. – Острием к черенку.

– Я тоже читала “ЛОЗ – ОРЛ”, – ответила она. – Древесина ольхи не гниет, поэтому ее используют для фундаментов причалов и мостов.

– И для подошв деревянных башмаков, – прибавил я.

– Естественно.

– Давайте сходим на природоведческую прогулку? – предложил Уильям, и Дневная мама сказала, что, пожалуй, можно, но мы не должны уходить далеко. Она останется присмотреть за вещами, потому что здесь полно мошенников и не надо их лишний раз провоцировать.

– Вроде разбойников? – спросила Диана. – Или цыган?

– Или пиратов! – подхватила Карен.

Джейн усмехнулась:

– Мы что, в море? Мы только что отдраили палубу и убрали паруса?

Мы перебрались через ручей, балансируя на прогнившем бревне с растопыренными, словно оленьи рога, корнями, которое проминалось под ногами.

Карен схватила Уильяма за запястье и указала на покрытый мхом пограничный камень:

– Это надгробие?

– Это пограничный камень, – сказал он.

– Что такое пограничный камень?

– Он обозначает границу.

– Ты такой умный. Ты все знаешь.

Он пожал плечами.

Перед нами вырос черно-зеленый лес, и, оказавшись в тени деревьев, мы почувствовали, как резко похолодало. Юные леди застегнули свои дутые куртки до шеи. У корней буков и дубов мерцали крошечные грибные шляпки цвета слоновой кости, и это могли быть бледные поганки, а могли быть и лимонные мухоморы, но в любом случае нам запрещалось их трогать.

– Осторожнее, вдруг попадутся гадюки, – предупредил Лоуренс, и Карен взвизгнула.

– Он просто посоветовал быть осторожнее, – сказал Уильям. – Он не говорил, что здесь есть гадюки.

– Но они же могут здесь быть? – спросила Джейн.

– Кто его знает.

– Извините, – сказал Лоуренс. – Я не хотел никого напугать. Извините.

– Гадюки – самые опасные из всех ядовитых змей, – вставил я. – Большинство из них живородящие, и так появилась легенда, будто они проглатывают своих детенышей, когда им угрожает опасность.

– Идиот, – фыркнул Уильям.

Мы шли по холодному лесу, огибая заросли остролиста и ежевики. Мы знали, что нужно рассказать юным леди о мистере Уэббе и спросить, слышали ли они что-нибудь подобное, но никто из нас не хотел об этом говорить. Не хотел сообщать им, кто они на самом деле.

Карен не отходила от Уильяма ни на шаг и постоянно задавала ему вопросы.

– Тебе нравится солонина с горчицей?

– Ничего так.

– Мне очень нравится. Я бы ее каждый день ела, но у нас День солонины только раз в месяц. А у вас?

– Раз в месяц.

– Ты когда-нибудь видел ежонка?

– Нет.

– В будущем я заведу собаку. Я хочу сенбернара, потому что это самая преданная порода в мире. А ты хочешь сенбернара?

– Не знаю. Нет.

Карен подняла с земли веточку с несколькими листьями.

– Определи, что это такое, – сказала она, помахав веточкой перед его лицом и пощекотав его подбородок.

– Ветка.

Она рассмеялась – слишком громко.

– Это природоведческая прогулка, дурак! Мы должны определять флору и фауну. Стой, слышишь?

Мы прислушались – в кронах деревьев над нами щебетала птица. Ки-ки-ки-ки-ки!

Мы с Джейн уставились на ветки, но ничего не увидели.

Ки-ки-ки! – снова донеслось до нас.

Мы кружились на месте, вглядываясь в одно дерево за другим. Это было все равно что пытаться ткнуть в правильное место на купоне “Найди мяч”. Ставишь крестик здесь, крестик там, надеясь, что повезет.

Ки-ки-ки-ки-ки! Ки-ки-ки-ки-ки!

Теперь громче. Требовательнее.

– Что это? – спросила Карен Уильяма.

– Птица.

Карен снова рассмеялась. Встав на цыпочки, она хлопнула Уильяма по плечу и с криком “Осалила!” бросилась прочь.

Он смотрел ей вслед, о чем-то размышляя. Потом побежал за ней.

– Слава богу, – сказала Джейн. – Она сегодня просто невыносима.

– И я почти уверена, что это она съела последнее яйцо по-шотландски, – подхватила Диана.

Мы бродили по опавшей листве, и никто не мог придумать, о чем бы поговорить. Ки-ки-ки! – пронзительно и отчаянно звала птица. Ки-ки-ки-ки-ки!

– Кажется, это малый пестрый дятел, – сказал Лоуренс. – Довольно редкий вид. Они не поют, но издают характерные, иногда даже музыкальные крики.

– Настоящие птицы никогда не поют так, как в “Пете и волке”, – заметил я.

– Там же флейта. Вообще не птица.

– М-м.

– Что Уильям имел в виду насчет Ночной мамы? – спросила Диана.

– Нам показалось, что она другая, – попытался объяснить я, и мой голос опять зазвучал по-детски. – Что это не она.

– Как такое вообще возможно?

– Не знаю. Видимо, мы ошиблись.

– Вы привыкли видеть ее в темноте, – сказала Джейн. – В зависимости от освещения люди могут выглядеть по-разному.

И это была правда.

Она сунула руку в карман своих коричневых вельветовых брюк и достала маленькую оранжевую упаковку – жевательную резинку. Мы и раньше видели такие в магазине мистера Кендрика на углу и во рту у деревенских девочек, но никогда не пробовали – наши матери говорили, что это вульгарно.

– Хочешь? – спросила Джейн, я протянул руку, и она выдавила мне на ладонь глянцевую белую подушечку, похожую на большую таблетку.

Лоуренс тоже взял.

– А что теперь? – спросил он.

– А теперь жуй, дурачок.

Твердая сахарная глазурь захрустела у меня на зубах, как стекло.

– Где ты это взяла?

– В магазине в нашей деревне.

– А вам такое можно?

– Нет.

– Как-то не очень сытно, – сказал Лоуренс.

Джейн закатила глаза:

– Ты ее проглотил, что ли?

– А что, не надо было?

– Это жевательная резинка, болван. Ты вообще выживешь, когда нас выпустят?

– Может, мы останемся в приютах навсегда, – пробормотал я. – На нас никто даже не клюнул.

– А как же семьи? – спросила Диана, и казалось, что она вот-вот расплачется. – Каталоги?

– Ой, вот только не напоминай ей, а то начнется, – сказала Джейн. – И кстати, я думала, вы хотите остаться.

– Мы передумали в свете открывшихся обстоятельств.

– Нас ведь все равно закроют, – вздохнул Лоуренс. – Этого требует британский налогоплательщик. Поэтому они приедут снимать кино про нас.

– Кино? – переспросила Джейн.

– Для телевидения, – пояснил я. – Чтобы привлечь семьи.

– А нас не снимают, – сказала Диана. – У вас, значит, будут семьи, а у нас никого не будет. Это нечестно.

Джейн сунула жвачку обратно в карман и сделала стойку на руках, прислонившись к дереву. Диана, шмыгая носом, ушла вперед, а Лоуренс поспешил за ней, уверяя, что многие семьи наверняка видели ее в каталоге, очень скоро они дадут о себе знать и, возможно, у нее даже будет выбор.

Вдалеке раздался пронзительный смех Карен.

Я сел рядом с Джейн, которая все еще стояла вниз головой, и кончик ее косы касался опавших листьев.

– Я пытался перестать пить лекарства, – сказал я. – После того, что ты говорила мне в прошлый раз. И Уильям тоже.

– Как это – перестать? Это невозможно.

– Я притворялся, что глотаю таблетки, а на самом деле держал их под языком.

– А, таблетки. Ну да, с таблетками должно сработать.

Ее лицо становилось все краснее: кровь устремилась к голове. Она выглядела как-то иначе, непохожей на себя.

– Я чувствовал себя… потрясающе.

– Я же говорила. – Она слегка переступила руками. Ногти впивались в землю.

– Ты сильная.

– Иногда, – сказала она. – Зависит от лекарства.

– Я думал, они вот-вот заметят, что мне стало лучше, и отправят меня в Маргейт.

Мне снова вспомнились неясные слова Ночной мамы: Маргейт – это не Маргейт, ни в коем случае не уезжайте в Маргейт, но потом вспомнились и слова Уильяма: Винсент рехнулся! Он чокнутый! Он псих! Я потряс головой, отгоняя эти мысли.

– Просто невероятно, насколько сильным я себя чувствовал, – продолжал я. – Неужели все так и живут? Я имею в виду, обычные люди?

– Может быть.

– Тебе, наверное, пора уже перестать. У тебя становится очень странное лицо.

– Я не даю крови вытекать. Из-за лекарств у меня часто кровотечения из носа.

– Но ты же не можешь все время ходить вверх ногами.

По-моему, она закатила глаза – это было сложно определить.

– Само собой. Но если часто тренироваться, я смогу приучить кровь оставаться во мне.

– А. Ладно.

Это звучало логично – тогда это прозвучало для меня логично. Видите, как мало мы понимали?

– Если ты такой сильный, подними. – Она указала подбородком на гигантскую упавшую ветку.

– Это длилось недолго, – сказал я. – Утренняя мама нашла мои таблетки.

– Ну, это было глупо с твоей стороны.

– Да уж.

– Никакого Маргейта.

– Угу.

Маргейт – это не Маргейт.

– И жирная черная метка в “Книге вины”.

– Да.

Я поежился, представив свое самое страшное преступление в жизни, описанное аккуратным почерком Утренней мамы.

– Теперь она заставляет каждый раз показывать, что у нас во рту.

– Вот и все, – сказала Джейн. – Ты все испортил.

– Похоже, что да.

– Почему ты больше не хочешь оставаться в приюте?

Я придвинулся поближе.

– Именно это я и хотел тебе рассказать. Внук мистера Уэбба выздоровел.

– Что? – спросила она. – Кто?

– Внук мистера Уэбба, булочника.

– А он тут при чем?

Я знал, что мои слова звучат абсурдно, но мне казалось, что выздоровление мальчика должно смягчить удар.

– На днях я был в булочной в деревне, и мистер Уэбб сказал, что его внуку стало лучше, хотя рак уже распространился очень далеко и они не могли оперировать, а я спас ему жизнь.

– Он двинутый, что ли?

– Нет-нет, ты слушай. Он сказал, что мы, дети из “Сикомор”, герои – из-за испытаний лекарств. На его внуке опробовали новый препарат, побочные эффекты были ужасные, и его зверски тошнило, но препарат помог. Мистер Уэбб сказал, мы заслуживаем посвящения в рыцари. И, наверное, увидел мое лицо, потому что тут же испугался – мол, не надо было ничего такого говорить. А потом дал мне слойку с яблоками за счет заведения.

Джейн молча опустила на землю одну ногу, потом другую. Стряхнула с ладоней грязь. Села рядом со мной. Я слышал ее дыхание, прерывистое и слишком частое, как будто она бежала.

– Испытания лекарств, – сказала она.

– Да.

– Что это значит?

Но я знал: она все поняла так же, как и я. Она смотрела на меня, ожидая, что я сейчас признаюсь, что все выдумал и просто дразню ее.

– Прости, – сказал я.

Она выковыривала грязь из-под ногтей.

– Эти люди… почему они так ужасно поступают с нами?

– Ради своих детей.

– Значит, наши матери все это время нас обманывали. И доктор Роуч обманывал.

– Видимо, да.

– А вдруг они не знают об испытаниях? Это же возможно?

– Сомневаюсь.

– А министр?

– Когда я передал ей твои слова, что от лекарства мы болеем, а не выздоравливаем, она ответила, что ты неудачно пошутила.

– Так, может быть, она не знает.

– Или знает.

– Надо просто у них спросить, – предложила Джейн. – Объяснить все как есть.

– Нет. – Я вспомнил, как изменилась в лице Дневная мама, когда Уильям спросил о Ночной маме. Вспомнил страх, подкативший к горлу. – Нет, так нельзя.

Джейн смотрела на меня несколько секунд, потом кивнула. Ее лицо медленно обрело свой обычный цвет. Мы сидели, слушая звуки леса – шелест птичьих крыльев, журчание воды, – и она протянула руку и вложила ее в мою, и я поцеловал ее в губы так же невесомо, как касались воды пони, пьющие из ручья.

И вдруг мы услышали вдалеке другой звук – девчачий крик: “Нет! Прекрати!” Вопль, визг.

– Это Карен, – сказала Джейн, и мы вскочили на ноги.

Мы мчались по лесу, звали ее, искали ее следы, но она умолкла, и мы не понимали, где она. На небольшой поляне мы встретились с Лоуренсом и Дианой, которые тоже услышали крик, и все вчетвером мы стали метаться по кругу, вглядываясь в пустые промежутки между стволами и задирая голову к кронам, как будто Карен могла вскарабкаться на дерево, чтобы спастись.

– Может, на нее напала лошадь, – пробормотала Диана. – Мне не понравилось, как они нас обнюхивали.

– Или она просто споткнулась о корень и подвернула ногу, – предположил Лоуренс, но его голос звучал неуверенно, и никто из нас не воспринял его всерьез.

– А как же разбойники и цыгане? – спросила Диана.

Вполне вероятно, согласились мы, Дневная мама ведь предупреждала, что здесь слоняются мошенники. Хотя мы не видели, чтобы кто-нибудь прятался в лесу. Так что, возможно, она опять нас обманула.

– И она с Уильямом, – сказала Джейн. – Он за ней присмотрит.

– Да, – кивнул я, покосившись на Лоуренса. – Она с Уильямом.

– Ну вот, очень вовремя. – Джейн прижала ладони к лицу: у нее пошла кровь из носа. – Можешь достать мой платок? В переднем кармане.

Я сунул руку в карман ее мягких вельветовых брюк и нашарил платок под упаковкой жвачки. Он был сложен в аккуратный прямоугольник, поэтому я встряхнул его, прежде чем подать Джейн, и она села на землю, зажав нос, чтобы остановить кровотечение. А потом я направился в гущу леса один.

Лес теперь казался темнее и тише, и с каждым шагом я уходил от дома все дальше. Вдалеке всхлипывала птица.

Нет, не птица.

Я нашел ее распластанной у подножия огромного бука, на его замшелых корнях. Она закрыла глаза и слабо хныкала, тихо и монотонно, как младенец, который уже изнемогает от плача, но не может остановиться. Ее куртка валялась рядом, вывернутая наизнанку, с грязью на светлой подкладке. На щеке у нее тоже была грязь, а в том месте, где она прижималась лицом к земле, отпечатался узор. Пола ее блузки была разорвана, джемпер задран, а брюки спущены на бедра, в полумраке казавшиеся белыми, как шляпки бледных поганок.

– Карен? – позвал я, и она вздрогнула, увидев меня, и попыталась отползти.

– Нет, – пролепетала она, и сначала я подумал, будто она хочет убедить меня, что она не Карен, и это какая-то ерунда. – Нет, нет, нет! – повторила она, когда я приблизился, и я понял, что она боится меня. Боится кого-то, кто выглядит как я. Она судорожно вцепилась в брюки, пытаясь натянуть их трясущимися руками.

– Это Винсент, – сказал я. – Винсент.

Я протянул ей куртку, она выхватила ее и прикрылась, пока приводила одежду в порядок. Я отвернулся.

– Где он? – спросила она.

– Я не знаю.

Она осторожно поднялась на ноги.

– Тебе больно?

– Не прикасайся ко мне.

– Это были грабители? Цыгане?

– Что?

– Значит, пони?

Она издала звук, который не был похож ни на смех, ни на рыдание – скорее на нечто среднее.

– Ты знаешь, кто это был. – Ее руки так сильно дрожали, что она с трудом могла заправить разорванную блузку. – Ты знаешь.

Я знал.

И я вспомнил, что сказала мне Ночная мама, когда я был в бреду. Вы должны вести себя безупречно, один неверный шаг – и все. В ее голосе звучало отчаяние.

Деревья смыкались вокруг, я несся по подземной реке в “Стране Грез”, и течение увлекало меня в Пещеру контрабандистов, в Венецианскую пещеру, в Ледяную – а потом к морю.

– Пожалуйста, не говори никому. Я уверен, он не хотел сделать тебе больно. Иногда его заносит. Это была просто ошибка.

– Не похоже на ошибку.

Один неверный шаг – и все.

– Пожалуйста, Карен, – сказал я. – Я… я боюсь, если об этом узнают, случится что-то плохое.

– Как это – “что-то плохое”?

– Я точно не знаю. Но Уильяму не поздоровится. – Я облизнул губы и прибавил: – И тебе тоже.

– Мне?

– Конечно. Ты же пошла с ним одна. Ты его дразнила. Выводила из себя. Мы все это видели.

Она покраснела до корней волос.

– Я думала, что нравлюсь ему, – пробормотала она.

– Конечно, нравишься.

Ложь.

– Он много говорил о тебе после первого Дня социализации.

Еще одна ложь.

– Как я уже сказал, его просто иногда заносит.

Она нахмурилась. Застегнула куртку. Пошла за мной обратно на поляну.

Уильям ждал нас, прислонившись к дереву и засунув руки в карманы.

– С тобой все в порядке? – Джейн и Диана подбежали к Карен, трогали ее за руку, гладили по волосам.

– Все хорошо, – отозвалась та.

– Она просто немного заблудилась, – сказал я, и Карен кивнула:

– Да.

Под носом у Джейн засохла кровь.

– Лучше расскажите ей о мистере Уэббе, – посоветовал Уильям. – Чтобы все знали.

– Диане я уже рассказала, – сообщила мне Джейн.

– Но я не верю, – заявила Диана.

– Кто такой мистер Уэбб? – спросила Карен.

И я повторил свою историю – о визите в булочную, о выздоровлении его внука. О том, как он проговорился насчет испытаний лекарств. О слойке с яблоками в подарок.

Карен тоже не поверила.

– Мы спрашивали у матерей, почему из-за лекарств нам иногда становится хуже. Они объяснили, что Зараза сопротивляется лекарствам, а организм в ответ борется с ней.

– И ты думаешь, это правда? – сказал Уильям.

Карен пожала плечами. Она не смотрела на него.

– Я думаю, нет, – ответила Джейн. – Но обычно нам дают микстуры, делают уколы или ставят капельницы. Их не спрячешь под язык, так что проверить не получится.

– Давайте сходим и спросим мистера Уэбба, – предложил Уильям. – Деревня недалеко. Он нас всех угостит слойками с яблоками.

– Это разве природоведческая прогулка? – возразил Лоуренс. – Предполагалось, что мы будем на природе.

– Яблоки – это фрукты, – парировал Уильям.

– Дневная мама будет беспокоиться, если нас не будет слишком долго, – сказал я.

– Это недалеко, – настаивал Уильям.

И мы отправились в путь, остановившись по дороге, чтобы подобрать черный желудь и интересный желто-зеленый лист, наполовину живой и наполовину мертвый, потому что нам нужно было что-то показать в качестве природоведческих находок.

– Может, нам попадется росянка, – сказал Уильям.

– Что попадется? – переспросила Диана.

– Росянка. Плотоядное растение. Смотри, чтобы пальцы не откусила.

– Врешь ты все.

– Хрум-хрум.

– У нас действительно растут росянки, – заметил Лоуренс, – но только не в лесу. Нужно поискать на пустошах, там болотистая местность.

– Нет уж, спасибо, – сказала Диана.

– Ты насекомое? – спросил Уильям.

– Что? Конечно, нет.

– Ты уверена?

– Я человеческая девочка.

– Тогда ты в безопасности. Такое они не едят.

Время от времени я поглядывал на Карен, но вроде бы с ней все было нормально. Нормально.

Уильям был прав – вскоре мы вышли из леса и увидели каменный мост через реку, церковь со шпилем, возвышавшуюся над красными крышами, и часы с синими циферблатами, которые показывали четыре разных времени. Вот и главная улица: закусочная, откуда восхитительно пахнет жареным, и магазин на углу, где счастливчиков ждут зарытые в солому счастливые пакетики. Вот и телефонная будка ярко-красного цвета, а внутри – листок с номерами, по которым надо звонить в экстренных случаях, и телефон, пропахший потом и сигаретным дымом. Однажды я поднял трубку и поднес к уху. Притворился, что разговариваю с кем-то.

Из закусочной вышли две девочки, прижимая к груди газетные свертки, и чуть не врезались в нас. Мы знали этих девочек – в смысле, знали в лицо, хотя никогда не оказывались к ним так близко. Они взвизгнули и стали толкать друг друга локтем, пытаясь обойти нас, и одна из них что-то прошептала другой на ухо.

– Давай! – сказала первая, но ее подружка покачала головой:

– Нет, ты!

– А тебе слабо?

Вторая оглянулась посмотреть, не наблюдает ли кто за ней, потом схватила меня за запястье и сильно ущипнула. Я так растерялся, что даже не отреагировал, не сказал ни слова, а первая девочка посмотрела на вторую:

– Видишь? Я же говорила.

Они захихикали и бросились прочь: кружевные белые гольфы до колен, блестящие волосы развеваются на бегу.

Я вспомнил мальчика, который уронил книгу, – мальчика, который пнул меня в ногу, потом ударил в живот и поразился, что я не чувствую боли. В глубине души я мечтал понять, что же видели в нас деревенские дети, чтобы так с нами обращаться, – да, мне искренне хотелось знать, кто мы такие. Но в тот день я чувствовал нечто иное, ведь с нами были юные леди. Разве мы не просто компания мальчиков и девочек? Разве мы не такие же, как обычные люди?

Женщина, гулявшая с рыжим сеттером, отошла в сторону, чтобы пропустить нас, и пригляделась к юным леди, словно пытаясь их припомнить, – но они, конечно, никогда раньше не бывали в Эшбридже. Диана потянулась погладить собаку, и как только Лоуренс начал объяснять ей, что не стоит этого делать, женщина дернула за поводок:

– Она не любит чужих.

Мы пошли дальше, и я сказал:

– Иногда сюда забредают пони. Я видел, как они прогуливаются по улице, как будто за покупками вышли.

Диана заявила, что это маловероятно и я все выдумал, как выдумал историю о мистере Уэббе, но Лоуренс и Уильям подтвердили: это правда, пони часто приходят в деревню, и все знают, что с ними нужно быть осторожными.

И вот в конце улицы показалась булочная, в витрине которой были выставлены кексы с лимонной глазурью и рулеты, бисквитные торты и дрожжевые полоски, а среди лотков с выпечкой стоял механический человечек в белом колпаке и фартуке, постукивая ложкой по стеклу.

За прилавком оказался незнакомый мне краснощекий мужчина. Он перевел взгляд с Уильяма на Лоуренса, потом на меня и снова на Уильяма с тем растерянным и смущенным выражением, какое мы часто наблюдали у деревенских.

– Что вам?

– Мы хотели бы увидеть мистера Уэбба, если можно, – сказал я, стараясь не забывать о хороших манерах.

– Здесь такого нет.

– Но он же хозяин. Это его булочная.

Мужчина покачал головой.

– Я же говорила, что он все выдумал, – пробормотала Диана.

Я слышал, как маленький булочник в витрине постукивает ложкой по стеклу.

– Вы, наверное, здесь недавно, – отважился я попробовать еще раз. – Возможно, вы с ним не знакомы. Он высокий и плечистый, у него волнистые седые волосы и огромные ладони, чтобы замешивать тесто.

– У нас для замешивания аппарат.

– Он сказал, что мы герои, – продолжал я, осознавая, что тараторю слишком громко и слишком быстро. – Он хотел пожать мне руку. Из-за испытаний лекарств… из-за его маленького внука.

– Кажется, у твоего брата не все в порядке с головой, – обратился краснощекий мужчина к Уильяму. – Отведи-ка его домой, будь другом. Пока не случилось неприятностей.

Из кухни вышла молодая женщина – в халате, волосы спрятаны под сеточкой – и открыла шкафчик под стойкой. Она начала убирать пустые подносы: булочная закрывалась.

– Мисс? – позвал я. – Простите, мисс? Вы обслуживали меня раньше. Вы меня знаете. Мне нужно увидеть мистера Уэбба.

Она покосилась на меня и продолжала свою работу.

– Извините. Мистера Уэбба здесь больше нет. Он ушел на пенсию.

– Но буквально на днях он рассказал Винсенту об испытаниях лекарств, – сказал Лоуренс. – Видите ли, мы из “Капитана Скотта”. Мы… участники.

– Он угостил меня слойкой с яблоками за счет заведения, – добавил я с отчаянием. – В знак благодарности.

В открытую дверь я видел на кухне огромную стальную чашу с механическим манипулятором внутри.

– Мы ничего не раздаем бесплатно, – сказал мужчина.

Все это время маленький булочник постукивал по стеклу – ритмично, как будто сердце бьется.

* * *

– Я уже начала беспокоиться, куда вы запропастились. – Дневная мама улыбалась своей широкой теплой улыбкой, как человек, которому можно доверять. – Надеюсь, вы замечательно провели время? Что вы узнали о природе?

Мы показали ей черный желудь и вспомнили то, чему она нас учила, – что с точки зрения ботаники это орех, заключенный в чашечку из сросшихся прицветников. Мы рассказали о птице в лесу, и Диана изобразила ее крик: ки-ки-ки! Мы объяснили, что долго искали ее, потому что она явно была очень близко, но так и не смогли увидеть, и тем не менее Лоуренс определил, что это малый пестрый дятел – просто по звуку. А вот и интересный желто-зеленый лист – не совсем мертвый и не совсем живой. Мы сказали, что у корней буков и дубов видели маленькие белые грибы, и это могли быть бледные поганки, а могли быть и лимонные мухоморы, мы не знаем точно, но и те и другие ядовитые, так что мы их не трогали и близко к ним не подходили.

Карен молчала.

* * *

Утром, открыв дверцу бельевой трубы, я опять услышал Дневную маму, потом Утреннюю. Я подался вперед, погружаясь всем телом в темный узкий желоб, где пахло штукатуркой, влажными носками и отбеливателем.

– Что за жалоба? – спросила Дневная мама.

– Из “Эдит Сондерс”, – ответила Утренняя мама. – Они убеждены, что с одной из девочек что-то случилось.

– Чушь. Я все время была с ними.

– Они сказали, что ты отпустила их одних на природоведческую прогулку.

Пауза.

– Ну да, познавательная прогулка по лесу. В этом нет ничего плохого.

– Познавательнее некуда. Уильям напал на одну из них.

– Напал?

– Так утверждают в “Эдит Сондерс”.

– Не верю, что он мог так поступить.

– Серьезно? Не веришь?

Еще одна пауза.

– Но что они имеют в виду под словом “напал”?

– Они говорят… – Утренняя мама понизила голос, и я почти забрался в желоб, рискуя упасть. – Они говорят о соитии.

Я слышал это слово раньше – я читал его раньше, в книге под названием “Улисс”, которую больше не мог найти, как ни искал. От их соития никакого события! Нет и нет, я скажу! Тогда я ничего не понял, но в этой истории было много непонятных слов, и я просто купался в них, словно в волнах, как советовала Ночная мама.

– Соитие? – переспросила Дневная мама.

– Соитие. Копуляция, если угодно.

Чем больше они произносили это слово, тем меньше в нем было смысла, и в то же время я понимал, что оно должно быть очень важным.

– Бред какой-то. Откуда он вообще мог знать, что делать?

– Тело знает.

– Где доказательства?

– Порванная одежда. Грязь на ее куртке и на лице. Страх. И…

Дневная мама раздраженно фыркнула:

– Этому может быть любое объяснение.

– И доктор Роуч ее осмотрел.

Звук льющейся воды. Шуршание щетки, которой оттирают пятно.

– Она сказала, что Винсент знал обо всем и посоветовал ей молчать, – продолжала Утренняя мама, и я замер, дыша неестественно громко; сейчас я потеряю равновесие, упаду в желоб, как стопка грязных простыней, и выдам себя.

Я почувствовал, как наш мир закручивается по краям, словно отражение в зеркальном шаре: тот же самый, но уже не тот. Искаженный.

– Вообще, я хотела бы поговорить с доктором Роучем о девочках. Особенно об этой, с волосами мышиного цвета. Все неприятности начались с нее.

Я вспомнил тот день, когда Утренняя мама нашла мои спрятанные таблетки, – день, когда Уильям проговорился о Джейн. Она сказала ему, что от лекарства мы болеем. Утренняя мама повторила ее имя, Джейн, Джейн, словно припрятывая на будущее.

– А министерство настаивает на проведении еще одного Дня социализации. Понятия не имею, почему они думают, что общение с другими детьми из “Сикомор” подготовит их к жизни во внешнем мире.

Вода текла, а щетка все скребла и скребла.

– Если он действительно на нее напал, – сказала Дневная мама, – что он сделает – что сделает любой из них, – когда их выпустят?

– Вот именно, – отозвалась Утренняя мама. – Нам светит еще один Фламборо. Ты хоть представляешь, как это отразится на Проекте? На нас?

– Представляю.

– Доктор Роуч говорит, что мы должны продолжать как обычно – провести следующий День социализации, организовать съемки для телевидения, – но потом он обо всем позаботится.

– Позаботится?

– Да, позаботится. Министерству необязательно знать о нападении.

– А как же мы?

– О нас он тоже позаботится.

Они замолчали, и я осторожно выбрался из желоба. Тихо-тихо закрыл дверцу. Отнес грязную одежду обратно в спальню.

Позже в тот же день, когда Дневная мама снова ушла в деревню, а мы с братьями должны были перебрать содержимое холодильника и выбросить испорченные продукты, я прокрался в библиотеку и снял с полки шестой том “Книги знаний” (“СЕШ – ФУР”), но статьи о соитии в нем не нашлось. Тогда я решил попробовать иначе и взялся за четвертый том – “ИНА – ЛОЖ”. Я пролистал “Камуфляж” и “Клавикорды”, “Коал” и “Кооперативы”, пока не добрался до того места, где должна была быть страница 504. После “Координат” шел “Коран”, и я тихо произнес по буквам “К-О-П-У…”. Да, эта страница отсутствовала – из книги вырвали именно “Копуляцию”. То, что Уильям сделал с Карен.

* * *

На следующий день Утренняя мама организовала День садоводства, потому что в выходные приезжала съемочная группа, а сад пришел в такое запустение, что это было даже не смешно, все лето он рос как хотел, распускал свои буйные побеги и переливался через края грядок, а зеленые стекла в теплице треснули под напором растительности. Когда-то, много лет назад, у нас был садовник, который подстригал и формировал растения, следил за тем, чтобы трава была короткой и бархатистой, а розы обрезаны до почек, но нам пришлось расстаться с ним из соображений экономии. “Что еще они у нас отберут?” – воскликнула Утренняя мама с нехарактерной для нее эмоциональностью. Мы не ответили – мы не знали, что сказать. Мы решили, что она любила садовника, потому что однажды из окон верхнего этажа видели, как он подарил ей цветок камелии, и она, войдя в дом, закрыла глаза и с мечтательным видом вдохнула аромат, хотя камелия ничем не пахла. “Ты выйдешь замуж? – спросили мы. – И уйдешь от нас? Сколько у вас будет детей?” Она бросила камелию на кухонный стол, как будто та не имела никакого значения, и сказала: “Я не могу иметь детей. Вы – мои дети”. Но это было очень давно.

Вы можете подумать, что День садоводства – это что-то масштабное и сложное, но на самом деле нам с братьями просто выделили по собственному участку сада, где мы и работали. Лоуренсу надо было вскопать землю вокруг фруктовых деревьев и рассыпать сверху мульчу, но так, чтобы она не касалась стволов, иначе они будут гнить. Уильяму поручили очистить грядки с овощами: помидоры почернели от фитофторы, кабачки присыпало мучнистой росой. Мне достались папоротники: я рыхлил землю маленькими вилами и выдергивал сорняки, складывая их в неаккуратную кучу. Про себя я думал: кому это вообще надо? В любом случае приют вот-вот закроют, и телевизионщики могли бы просто не показывать неухоженные участки сада. Но когда Утренняя мама подошла проверить, как идут мои дела, она будто прочитала мои мысли, потому что сказала, что рада видеть наши старания, и мы ведь не хотим, чтобы нас сочли лентяями, правда же? Потому что это очень плохо отразится на репутации приютов и наших матерей. Нет, согласился я, мы этого не хотим.

– Умница, – сказала она и взъерошила мне волосы.

Я постарался, чтобы мое лицо ничего не выражало, но почувствовал, как страх снова подкатывает к горлу. Все два дня, прошедшие с тех пор, как Уильям спросил о Ночной маме, наши матери были с нами добры как никогда: разрешили нам съесть по две мармеладные челюсти от доктора Роуча и дали кубики замороженного лимонного сока в качестве леденцов. Я не знал, как к этому относиться – как относиться ко всем странностям, творившимся вокруг, – но задавать вопросы больше не осмеливался. Я был слишком напуган. Вы ведь понимаете.

После того как Утренняя мама ушла, я понял, что нечаянно отрубил голову жуку, и подождал, не срастется ли она с телом, но голова не зашевелилась. Я снова принялся рыхлить, гадая, не попадется ли мне что-нибудь ценное, приглядываясь, не блеснет ли в сырой земле золото. Ничего. Покончив с этой работой, я взял ведро и тряпку и стал мыть зеркальный шар, на котором скопились пыль и грязь. Я тер свое выпуклое отражение, поворачивая голову, чтобы мое лицо постоянно менялось – то щека распухнет, то подбородок растянется. И вдруг я увидел мелькнувшие ярко-синие крылья. На высокую каменную стену опустилась сойка и села на осколок янтарного стекла, сверкавший, как витражи с виноградными лозами и рыбами с разинутыми ртами на двери Большого приюта. В клюве она держала клочок грязной бумаги, который сначала потрясла, а потом положила на стену и начала клевать. Когда порыв ветра сдул бумажку на землю, сойка спорхнула за ней и прижала когтем, и я увидел, что она пытается склевать кусочек рыбы, прилипший к газетному обрывку. Газет мы почти никогда не видели. Видимо, какой-то счастливчик купил себе рыбу с жареной картошкой, и, может, это даже была одна из тех деревенских девочек, в кружевных гольфах до колен и с развевающимися волосами, и, может, для нее это было настолько обыденным делом, что она даже не стала доедать до конца. Сойка отодрала от бумаги последний кусочек белой мякоти и только тогда заметила меня. Склонила голову набок. Крикнула арр, арр, арр. Когда я выпрямился, она улетела.

Газетный клочок пропитался маслом и местами стал прозрачным. Я поднял его за рваный край и разгладил на ладони. На нем было написано: “Кредит в размере £2000 всего за £10,37 в неделю”. БЕСПЛАТНОЕ СТРАХОВАНИЕ ЖИЗНИ. 10 ЛЕТ НА ВЫПЛАТУ. ПРОГРАММА ЗАЩИТЫ СЕМЬИ. Внизу пунктирной линией обозначалось место, где можно было написать свое имя и адрес. Да, я хочу узнать больше об обеспеченных кредитах от “Кредит План”. Маленькие ножницы резали купон по пунктирной линии, но это был всего лишь рисунок.

Потом я перевернул клочок.

И увидел фотографию маленького мальчика.

И хотя фотография была вверх ногами, а нижняя половина вообще отсутствовала, мне показалось, что я его узнал.

Серьезное лицо, пухлые губы, вьющиеся белокурые волосы и светлые глаза.

Кончиком пальца я принялся крутить фотографию, пока не повернул ее как надо.

На меня с ладони смотрел ребенок лет четырех – я сам.