Полин

Дениз с грохотом поставила тарелку перед Полин. На обед у них были блинчики с тонко нарезанным окороком, политые сливочно-сырным соусом и поданные с выражением крайней степени неодобрения. Удивительно, как Дениз удалось найти окорок и сливки, несмотря на то что с едой по карточкам все было очень строго.

Полин покорно ела, скромно уткнувшись в тарелку. Когда была помладше, она часто сидела на кухне Дениз и смотрела, как та готовит. В неторопливой манере француженки было что-то успокаивающее. Но сейчас Дениз была слишком взволнована и даже не заметила, как несколько каштановых локонов выбились из туго закрученного пучка.

– Я никогда не хотела замуж, Дениз, – призналась Полин. Она сомневалась в этом решении лишь однажды и очень недолго. Но Полин отбросила эту мысль. – Как только подпишут брачный контракт, моя судьба будет предрешена. Я должна привезти Тео домой, чтобы поговорить с дядей, как только он вернется в Париж.

Полин знала, что Дениз на самом деле не сердится на нее. Наоборот, она боялась, что Луи накажет Полин за непослушание, боялась, что она может пострадать. Ходили слухи, что война скоро закончится, что немцы долго не продержатся. Но тем временем артиллерия продолжала обстреливать прифронтовые города, а немецкие самолеты заходили за линию фронта и сбрасывали бомбы на дороги и железнодорожные пути.

– Может быть, все сложится не так уж и плохо. Вдруг твой муж тоже будет хозяином магазина где-нибудь во Французской концессии[23], где твой французский пригодится.

Очевидно, Дениз надеялась на добрую волю Первой Жены больше, чем сама Полин.

– Кроме того, – продолжала она, – ты подумала, как будет чувствовать себя твой дядя, если с тобой что-то случится?

– Дядя Луи был очень добр ко мне, – сказала Полин, – но я все равно всего лишь внебрачная дочь его брата.

– Не говори так. – Глаза Дениз наполнились слезами. – Луи рассказывал мне о твоих родителях. Твой отец очень любил твою мать и хотел жениться на ней, но семья не позволила.

– Дядя никогда не говорил мне об этом. Первая Жена сказала, что моей матери нужны были лишь деньги отца.

– Семья твоей мамы была очень хорошей, но их постигли тяжелые времена, – сказала Дениз. – У нее не было никакой возможности содержать себя, кроме… ну… Луи видел ее всего раз. Он сказал, что она была милой и воспитанной, они с твоим отцом явно любили друг друга. Она не показалась Луи охотницей за деньгами.

– Возможно, поэтому дядя согласился взять меня к себе. Он действительно был знаком с мамой.

Но Полин так хотелось узнать о своих родителях от Луи, а не от Дениз.

– Молодой женщине небезопасно отправляться одной в зону боевых действий, – заключила Дениз.

– Нуаель не зона боевых действий. Там по-прежнему живут обычные люди. Китайский госпиталь и лагерь не организовали бы там, если бы это было небезопасно.

– Ты понимаешь, о чем я. Молодая китаянка однозначно привлечет уйму внимания, причем не в самом приятном его проявлении. – Дениз сделала паузу и затем продолжила: – Ты уверена, что не можешь отказаться от брака?

– Если я так поступлю, дядя меня выгонит, – сказала Полин, – или, что еще хуже, отправит обратно в Китай. Так или иначе, я не выживу.

Найти работу в Париже у нее не выйдет. Никто из китайской общины не даст Полин и шанса доказать свой профессионализм, после того как она ослушалась своего дядю. Да и ни один уважаемый французский работодатель не взял бы ее на работу. Правда, во время войны на фабриках стали нанимать женщин, однако платили им значительно меньше, чем мужчинам за то же количество работы. Профсоюзы же выступали против того, чтобы женщины и иностранцы отнимали рабочие места у честных тружеников. Полин платили бы даже меньше, чем француженке, при условии, что ее вообще взяли бы на работу.

– Твой дядя оставил тебя на мое попечение на время своего отсутствия, – сказала Дениз после долгого молчания, – и я запрещаю тебе ехать в Нуаель в одиночку. Напиши Тео, в штаб-квартиру Китайского трудового корпуса. Надеюсь, что письмо от него уже в пути, где бы он сейчас ни был.

Выражение лица Дениз изменилось. Гнев ушел, осталась только печаль. Дениз любила Полин и Тео, Луи тоже ей очень нравился. Но его благосклонность имела для нее большое значение.

– Хорошо, Дениз, – коротко ответила Полин. – Ты права.

Она не стала раскрывать Дениз свои планы. Полин не хотела, чтобы вина за ее поступок легла на любовницу дяди.

Полин выглянула с балкона и увидела, как Дениз остановилась на тротуаре и, дождавшись мадам Жирар, отправилась вместе с ней в церковь. Каждое воскресенье они посещали службу, во время которой священник произносил молитвы за мужчин из прихода, сражавшихся на фронте. В том числе и за сына мадам Жирар, Армана. Полин тоже молилась за друга детства, но не в церкви. Она зажигала благовония богине милосердия на маленьком алтаре. Полин делала это, хотя сомневалась, что богиня властна над тем, что происходит за пределами Китая.

После того как Полин настроилась не спорить и не делиться с Дениз своими планами, решимости касательно самостоятельного отъезда из Парижа немного поубавилась. Уверенности Полин хватило ровно на то, чтобы купить билет до Нуаель-сюр-Мер. Она никогда не выезжала из города, никогда не выходила за пределы знакомых бульваров, за мерцающий изгиб Сены. Прибыв в Нуаель, Полин должна была добраться до офиса Китайского трудового корпуса и найти человека, который мог бы рассказать, где работает Тео.

И затем ей следовало бы отправиться туда и отыскать его. Где бы он ни был.

Если потребуется, Полин справится сама, но, возможно, ей удастся убедить кого-то помочь. Кого-то, с кем она не хотела иметь дело.

Полин открыла ящик с канцелярскими принадлежностями в кабинете дяди и достала двойную почтовую карточку голубого цвета с надписью: «Парижская пневматическая почта». Даже если бомбы разрушат надземную часть Парижа, пневмопочта, проложенная под землей, продолжит работать. И хотя с начала войны стоимость пересылки писем таким образом возросла до сорока центов, парижане всегда могли рассчитывать на то, что телеграмма будет доставлена в течение нескольких часов в любой день недели.

Анри, я слышала, что ты вернулся в Париж. Мне нужна твоя помощь. Прошу, встреться со мной у фонтана возле церкви Сен-Сюльпис завтра в полдень. Пожалуйста, приходи, даже если у тебя есть другие дела, это очень срочно.

Полин

Она накинула пальто и надела шляпу. Она хотела отнести телеграмму в ближайшее почтовое отправление. Дорога заняла всего восемь минут. Полин опустила телеграмму в специальный отсек рядом с ящиком для обычной почты. Затем поспешила обратно, не желая, чтобы Дениз заметила ее отсутствие.

«Он придет, – думала Полин, – несмотря на то, что я говорила в прошлом, он придет. Он должен прийти».

«Он должен прийти. Он должен прийти. Он должен прийти».

Каблуки Полин выбивали этот ритм по тротуару. Анри встретится с ней завтра. Безусловно, неспроста единственным человеком, посетившим вчера «Пагоду», был клерк из китайского консульства. Неслучайно он упомянул, что Анри Лю заходил к нему в офис. Анри вернулся. Анри, единственный человек, к которому Полин могла обратиться за помощью, оказался в Париже в самый подходящий момент.

Разумеется, богиня милосердия поможет.

Тео познакомился с Анри в сентябре 1916 года, в начале учебного семестра. Сорбонна пригласила молодого докладчика, журналиста из Шанхая, который по удачному стечению обстоятельств оказался в тот момент в Париже.

– Интервьюер попросил его прояснить противоречивые статьи в прессе о том, собирается ли Китай нарушить свой нейтралитет и вступить в войну, – поделился Тео за ужином. Луи на тот момент был в Марселе, поэтому они с Полин проводили вечер в квартире Дениз.

– И что он сказал? – спросила Полин. – Китай вступит в войну?

Война длилась более двух лет, число погибших было огромным.

– Он был осторожен и отметил лишь то, что многие влиятельные люди в Китае хотят, чтобы мы присоединились к союзникам. Так что, возможно, Китай примкнет к ним в конце этого года.

Журналист Лю Хунму произвел огромное впечатление на Тео. Он был старше всего на два года, но уже успел самостоятельно попутешествовать по Китаю и Европе. Однажды он надеялся возглавить международный отдел газеты «Синьвэнь бао».

– Семья не контролирует его, – грустно произнес Тео.

– Он говорит по-французски? – спросила Полин.

– Да. Он из Шанхая и в детстве ходил в школу, которую основали французские миссионеры. Он просил называть его Анри.

– Как долго этот Анри пробудет в Париже? – поинтересовалась Дениз. – Кажется, он тебя заинтересовал. Почему бы не показать ему достопримечательности?

– Хорошая идея. – Тео заметно повеселел. – Анри сказал, что приезжал в Париж лишь раз, к тому же всего на пару дней. Я пошлю ему в отель телеграмму по пневмопочте.

Анри согласился на предложение осмотреть достопримечательности, поэтому Тео провел весь день в компании нового друга.

Впоследствии, слушая рассказ Тео о том, чем они весь день были заняты с Анри, Полин пришла к выводу, что они больше времени просидели в кафе, общаясь с однокурсниками Тео, а не осматривая достопримечательности.

– Может, мне тоже стоит с ним познакомиться? – поинтересовалась Полин. Ей хотелось лучше узнать человека, который покорил ее брата.

– Да, определенно стоит, – ответил Тео. – Идем со мной завтра. Мы втроем пойдем смотреть достопримечательности.

Тео договорился встретиться у фонтана перед церковью Сен-Сюльпис. Они уже подошли к назначенному месту, когда со ступеней церкви им помахал мужчина. Анри Лю с искренним радушием приветствовал Тео и Полин, а затем настоял на том, чтобы они сначала отправились пить кофе. Так Андри хотел отблагодарить Тео за его доброту. Кофе в маленьком бистро «Тритон», выходящем на площадь, был откровенно ужасным. Очередная жертва дефицита. Но Полин почти не замечала отвратительного вкуса.

Анри не был похож ни на кого из тех, кого она встречала раньше. Хотя круг знакомых Полин весьма ограничен. Она еще никогда не видела таких непослушных волос, как у Анри. Полин казалось, что если бы не его тяжелые брови, то круглое лицо выглядело бы слишком уж по-мальчишески юным. Но больше всего ей запомнилось, каким жизнелюбивым оказался Анри Лю.

И то, что он обратил внимание на нее.

Но внимание было не таким, какое Полин оказывали некоторые бестактные мужчины, с которыми она сталкивалась на улице. Анри не оценивал ее возраст, внешность, здоровье, как делали дядины друзья, будто бы прикидывая, как Полин будет смотреться рядом с их сыновьями. Или, что еще хуже, рядом с ними.

– Так необычно, что ты здесь, Полин, – сказал Анри. – Я встречал в Европе и других молодых китаянок, в основном студенток. Некоторые – дочери дипломатов. Но ты живешь и работаешь в Париже.

– Меня привезли сюда, потому что наша семья довольно бережливая, —проговорила Полин, помешивая кофе. – Я и домработница, и кухарка, и продавец, и бухгалтер.

«Неоплачиваемая», – подумала она, но не решилась сказать вслух.

По правде говоря, Луи давал Полин деньги, но, к сожалению, она жаждала признания собственной важности, а не денег на содержание домашнего хозяйства. Она хотела получать зарплату, как Тео. Подтверждение того, что она ценный сотрудник для магазина и важный член семьи для своего дяди.

– Поверь, ты уникальна, – засмеялся Анри. – Китаянка, живущая в другой стране и свободно говорящая на иностранном языке.

– Я читаю и пишу по-французски, – сказала она, – потому что дядя нанял репетитора для Тео, когда мы только приехали. И этот молодой человек был достаточно любезен, что позволил мне заниматься вместе с ними. Историей, географией, французским и немного английским.

– Когда мы плыли на корабле из Шанхая, она попросила меня говорить с ней только по-французски, никакого китайского, – поделился Тео. – Полин проявила удивительное упорство. Уже через год жизни здесь она торговалась на рынке как коренная парижанка.

– Помогло и то, что Дениз жила по соседству. – Полин просияла, услышал похвалу Тео. – Она везде брала меня с собой, и таким образом я быстро выучила французский.

– Полин слишком скромна. Будь она мальчиком, то уже давно управляла бы магазином вместо моего отца.

Плавно тема разговора сместилась в сторону китайских рабочих, с которыми Анри беседовал в провинции Шаньдун незадолго до приезда во Францию. Компания «Хуэйминь» нанимала сотрудников от имени французского правительства. Первый поток людей прибыл во Францию в конце года для работы на заводах по производству боеприпасов. Со временем их число становилось все больше и достигло десятков тысяч человек.

– Почему китайская компания нанимает рабочих для Франции? – поинтересовалась Полин.

Обычно она держалась на заднем плане, словно ненавязчивый зритель, в то время как друзья дяди или Тео принимали активное участие в разговоре. Она была разговорчива лишь наедине с Тео, поскольку он был единственным, кто ее слушал. Но Анри уделял ей внимание, причем искренне.

– Китай соблюдает нейтралитет, – пояснил Анри, – поэтому, если вербовкой рабочих занимается частное коммерческое предприятие, мы можем отрицать официальное участие китайского правительства в войне. Компания «Хуэйминь» – просто прикрытие для французов. Британцы собираются сделать то же самое.

– Значит, Британия сейчас тоже занимается рекрутством? – спросил Тео.

– Пока нет, но они говорят об этом.

Полин время от времени бросала взгляд на Анри, на его буйные волосы и царапину вдоль линии челюсти, которая появилась, потому что он был неосторожен во время бритья. Его чистая, но слегка помятая одежда выглядела так, будто он небрежно бросил ее на стул перед сном. Кому-то другому такая небрежность могла бы показаться проявлением неряшливости, но для Полин это было подтверждением того, что Анри совершенно не заботился о моде. У него имелась куча других забот, помимо внешнего вида. Полин неосознанно опустила рукава летнего пиджака, чтобы скрыть потертые манжеты.

– Полин, ты пойдешь с нами смотреть достопримечательности? – спросил Анри. – Да? Прекрасно. С чего начнем? В Париже столько интересных мест. Одного дня точно не хватит.

– Полин может показать тебе все на следующей неделе, пока я буду на занятиях, – выдал Тео, вскочив со стула. – Из-за войны магазин работает только три дня в неделю.

В свободные дни Луи играл в маджонг в зале Гильдии китайских торговцев недалеко от Лионского вокзала, а Дениз проводила время в церкви, собирая посылки с едой и сигаретами для солдат.

– Не могу отказаться от столь щедрого предложения, – произнес Анри. – Но согласна ли ты, Полин?

Она взглянула на Анри и кивнула. Полин была слишком счастлива и не могла сердиться на Тео за то, что он самовольно распорядился ее личным временем.

– Если дядя разрешит, – ответила она.

– Конечно, разрешит, – прошептал Тео, когда Анри отошел к стойке, чтобы заплатить за кофе, – ведь мы ничего ему не скажем.

– Вокруг памятников куча мешков с песком, – сказала Полин, когда они с Анри встретились на следующей неделе. – А Лувр в целях безопасности перевез самые ценные шедевры в другие города. Но коллекция настолько огромна, что все равно есть на что посмотреть.

– Мне говорили, что Париж – очаровательный город, – ответил Анри. – Весна считается лучшим временем для посещения, но сейчас осень, а я по дороге сюда проходил мимо общественного сада, и цветы там все еще цветут. И витрины магазинов. Чудеса!

– Ты о чем? – поинтересовалась Полин. – Окна и витрины заклеены. Таков закон.

– Именно! – воскликнул Анри. – А Париж превратил это в художественный проект.

Окна домов и витрины магазинов заклеивали полосками коричневой бумаги, чтобы уменьшить количество травм от осколков стекла во время воздушных налетов. Многие парижские магазины сделали это весьма необычным способом. Некоторые вырезали из бумаги цветочные и решетчатые узоры, арки и колонны. Для «Пагоды» Полин вырезала из бумаги ивовые деревья, арочные мосты и пагоды, превратив витрины в выставку китайского искусства цзяньчжи[24].

– К счастью, нас не бомбили с тех пор, как в январе над городом появились цеппелины[25].

По счастливой случайности бомбы не повредили Нотр-Дам, его арочные анфилады и летящие контрфорсы по-прежнему радовали глаз. Полин немного рассказала об истории собора и показала Анри готические розы[26], огромный орган и гаргулий, примостившихся на крыше.

– Жаль, что я не могу поподробнее рассказать обо всех этих резных скульптурах, – сказала Полин. Она указала на балюстраду над западным фасадом собора. – Думаю, для католиков они имеют немаловажное значение. Наверное, это святые.

– Вообще-то, эти статуи изображают двадцать восемь царей Израиля и Иудеи.

– Откуда ты это знаешь? – удивилась Полин. – Ты ведь никогда не был в Нотр-Даме.

– Я учился во французской иезуитской школе в Шанхае, помнишь? Один из священников был поклонником религиозной архитектуры.

– И ты позволил мне болтать, хотя, очевидно, знаешь гораздо больше? – возмутилась Полин.

– Но мне так понравилась твоя экскурсия, – признался Анри. – Я не хотел тебя перебивать.

Его улыбка была дружелюбной и располагающей, а не ехидной. Полин не смогла сдержаться и засмеялась.

– В следующий понедельник в консульстве состоится торжественное мероприятие, – сказал Анри. – Мне разрешено пригласить гостей. Ты пойдешь со мной? И Тео, конечно, тоже. Предполагается, что это будет грандиозное событие – Праздник середины осени.

– Нас никогда не приглашали на мероприятия в консульство. Даже дядю, – проговорила Полин. – Откуда у тебя приглашение?

Анри, казалось, немного смутился.

– Я работаю в «Синьвэнь бао». Посол хочет выслужиться перед моим редактором.

Тео обрадовался приглашению Анри, а Луи и вовсе пришел в восторг. Для его сына это была возможность завязать знакомства с элитой китайской общины Парижа. Однако он слегка удивился, когда узнал, что приглашение получила и Полин.

– Что ж, со стороны молодого месье Лю было весьма любезно пригласить и ее, – проговорил Луи, прочитав записку от Анри. – Он знаком с тобой, Полин?

Тео подмигнул Полин из-за спины отца.

– Я устроил Анри экскурсию по городу и пригласил Полин пойти с нами.

– Не знаю, стоит ли мне принимать приглашение, – сказала Полин. – Это такое грандиозное событие, а я даже не знаю, как правильно себя вести в светских кругах.

– Полин, chérie[27], ты должна пойти, – почти возмутилась Дениз. – Сходишь туда и все мне расскажешь. Когда еще представится возможность побывать на таком роскошном мероприятии в посольстве?

– Тео может все тебе рассказать.

– Мужчины не способны понять и подметить то, что важно для женщин, – твердо заявила Дениз.

– Но что мне надеть?

Дениз перешила для Полин одно из своих платьев из голубовато-серого шелка с вышитыми крошечными фиалками. Она избавилась от пышной юбки, сделав ее прямой, изменила лиф, добавила накидку, переделала рукава, сделав их расклешенными у запястья. Полин, совершенно не разбираясь в вопросах моды, покорно сидела на примерке, благодарная Дениз за ее щедрость.

– Очень похоже на платье от Doucet[28], – сказала Дениз, отступая. – Я о том, что было в прошлом номере журнала La Mode Illustrée[29]. Помнишь его? Этот серо-голубой цвет так тебе идет.

Дениз закрутила волосы Полин в пучок и убрала длинную челку со лба. Она закрепила прическу украшением для волос, позаимствованным в магазине, – гребнем, украшенным цветами из аметиста и перьев зимородка.

– Элегантная молодая леди, – с восхищением воскликнула Дениз, но затем с сожалением добавила: – Это платье напоминает мне о временах, полных надежды. Я надевала его на свой свадебный завтрак.

– Дениз, ты не должна была его перешивать, – потрясенно охнула Полин. – Теперь я чувствую себя ужасно!

– Не переживай так. Я сохранила это платье из сентиментальности. Но на самом деле, когда бы мне еще выпала возможность его надеть? Оно и так уже вышло из моды.

Как и обещал Анри, Тео и Полин попали на мероприятие без проблем, хотя приглашение было одним на всех. Он просто протянул его у ворот консульства, и служащий пропустил их.

– Анри, – прошептала Полин. – Он даже не взглянул на приглашение.

– Мы китайцы, – усмехнулся в ответ Анри, – это наше консульство. К тому же мы прилично одеты, а ты выглядишь особенно прелестно. Почему они не должны пропускать нас?

Войдя в холл консульства, они столкнулись с однокурсниками Тео. Другие китайские студенты из Сорбонны были из богатых семей, только они могли позволить себе отправить сыновей за границу. Молодые люди с энтузиазмом поприветствовали Анри и Тео, а вот увидев Полин, изумились. Она встречала их раньше и сейчас удалилась при первой возможности. Полин прогулялась по длинному коридору роскошного особняка в стиле бель-эпок[30], окруженного ухоженным садом.

Среди позолоченных зеркальных рам и хрустальных люстр мебель и декоративные украшения консульства демонстрировали лучшие образцы китайского искусства. В фарфоровых урнах, покрытых глазурью с изображением драконов и фениксов, располагались орхидеи и папоротники. Пара позолоченных мраморных львов охраняла подножие изогнутой двойной лестницы; по случаю праздника на огромном шелковом гобелене, задрапированном в бельэтаже над вестибюлем, была вышита сцена из легенды о Чанъэ. Облаченная в бело-золотые одежды, она взлетала к луне, вышитой серебряной нитью.

Людей в консульстве стало больше – как французов, так и китайцев. Гостей любой национальности. Полин напомнила себе, что это торжество выполняет дипломатическую функцию. Оглянувшись на вестибюль, она с облегчением увидела, что Тео и Анри отделились от остальных молодых людей.

– Давайте поднимемся наверх, – предложил Анри. – Я ненавижу толпы, если только там не происходит что-то, о чем я могу написать. Например, бунт или забастовка.

– Тот мужчина смотрит на нас, – сказала Полин, обратившись к Тео, когда они последовали за Анри. – Почему он кажется мне знакомым?

– Думаю, он был с нами на корабле, – ответил он, быстро оглядевшись, – но я не уверен. Много лет прошло.

Изогнутая мраморная лестница вела к большому мезонину, откуда открывался вид на первый этаж особняка.

– Столько людей на нас смотрят, – прошептала Полин, поднимаясь по лестнице. – Ненавижу это. Почему они так ведут себя?

– Здесь очень мало китайских девушек, – пояснил Тео. – Вот поэтому они и глазеют на тебя.

Анри распахнул одно из французских окон, и они вышли на большой балкон, который тянулся почти по всей ширине особняка. Они втроем стояли у каменных балюстрад балкона между высокими терракотовыми урнами, обвитыми плющом. Внизу, в саду, на деревьях висели яркие красные фонарики, золотые кисточки которых трепетали при каждом дуновении ветерка. Ворота, ведущие к извилистой подъездной дорожке, были распахнуты, и сопровождающие помогали гостям выйти из автомобилей и карет. Полин узнала в нескольких из них клиентов «Пагоды».

– А вот и мадам Чан, – произнес Анри, указывая на женщину, выходящую из машины. – Это жена заместителя госсекретаря Чана. Поговаривают, у нее роман с его клерком. Очень по-французски, не находите?

В поведении мадам Чан не было ничего, что могло бы навести на мысль о ее возможной неловкости из-за скандала. Изысканная прическа прибавила ей несколько сантиметров роста, и она уверенно шла по вымощенной дорожке рядом с мужем. Великолепные меха были накинуты поверх модного вечернего платья из китайской шелковой парчи.

– Наверное, заместителю госсекретаря Чану следовало оставить жену дома в Китае, – заметил Тео. – Когда мы только приехали в Париж, сотрудники консульства не брали с собой ни жен, ни дочерей.

– Так было раньше. Во времена старой империи, – проговорил Анри. – Многие жены новоиспеченных дипломатов говорят на европейских языках, поскольку посещали иностранные школы в Китае или даже учились за границей.

– Что насчет тебя, Анри? – поинтересовалась Полин. – Ты изучал французский язык в миссионерской школе, а другие языки знаешь?

– Миссионеры также учили нас английскому. А затем я поступил в Шанхайский университет Святого Иоанна. Там было еще больше английского. Мой отец позаботился о том, чтобы я прошел все языковые курсы, которые они могли предложить. А дома он обучал меня китайскому языку. Все это очень пригодилось мне в работе.

– Университет Святого Иоанна – элитное место, – заметил Тео. – Твой отец, должно быть, гордится.

– На самом деле он мой приемный отец, – сказал Анри.

– Приемный, – повторила Полин. – Во сколько лет тебя усыновили?

– Кажется, в шесть. Я сирота, поэтому не знаю настоящей даты своего рождения.

– Я подумала, что, возможно, ты был его незаконнорожденным ребенком, и поэтому он решился на усыновление. – Слова сами собой слетели с губ. Полин в ужасе зажала рот рукой. – Ох, это было очень грубо с моей стороны. Прошу прощения.

– Это вполне обоснованное предположение, – улыбнулся Анри. – Иногда бывает и так.

– Как отец нашел тебя, Анри? – поинтересовался Тео.

– Я продавал конфеты по приказу человека, который заставлял уличных оборванцев работать на него. Отец купил у меня немного конфет, и я спросил, может ли он купить еще, ведь хозяин пригрозил сломать мне ноги, если не продам достаточно.

– Зачем же калечить ребенка? – охнула Полин.

– Если нищий ребенок выглядит максимально несчастным, у него больше шансов вызвать жалость у людей, – пояснил Анри. – В итоге мой приемный отец купил меня у этого человека.

– И теперь ты журналист «Синьвэнь бао», – сказал Тео.

– Отец хотел, чтобы я им стал. Я всем ему обязан, поэтому сейчас нахожусь здесь. Хотя, подозреваю, он знал, что меня интересует журналистика, поэтому настоял именно на этой профессии.

Анри так откровенно рассказывал о своем страшном детстве и тяжелой жизни, которая была ему уготована, если бы его не пожалел добрый человек. Анри не стыдился своего прошлого.

– Я бесконечно рад, что вы оба пришли сюда со мной, – сказал Анри. – Вскоре я отправляюсь в Англию, а затем вернусь в Шанхай. Но следующей весной снова приеду во Францию. Я планирую поехать в Нуаель-сюр-Мер, чтобы написать статью о рабочих Китайского трудового корпуса.

– Ты знаешь, где нас искать, – сказал Тео. – Всегда в «Пагоде».

Только тот, кто знал Тео так же хорошо, как Полин, мог уловить горечь в словах, сказанных притворно непринужденно. Она взглянула на Анри, чтобы понять, услышал ли он тоскливую нотку в голосе Тео. Полин тут же покраснела и отвернулась, желая спрятаться от пристального взгляда Анри.

Воспоминания о том вечере в китайском консульстве промелькнули в сознании Полин, пока она шла домой с почты. Как Анри смотрел на нее, как этот взгляд вызвал такое головокружение, что Полин положила руку на каменную балюстраду, чтобы удержаться. В этот момент звуки стихли, и все, кроме лица Анри, отошло на задний план.

Весной Анри, как и обещал, вернулся в Париж. Полин была уверена, что он придет завтра к фонтану перед церковью Сен-Сюльпис, несмотря на то, что тогда между ними произошло. Анри должен был прийти. Полин могла положиться только на него.

Камилль

Утром Камилль отправилась в церковь одна. Жан-Поль уехал в Амьен. У него была возможность бесплатно сесть на любой поезд и вернуться домой, но Камилль подозревала, что муж просто не хотел посещать богослужение. Она подъехала на велосипеде к краю церковного двора и остановилась, пока отряд китайских рабочих шел мимо церкви к железнодорожной станции. Конечная точка их маршрута была неизвестна. Китайцы работали семь дней в неделю по десять часов в день, имея лишь несколько выходных в год по случаю китайских праздников.

Многие рабочие несли топоры, поэтому Камилль догадалась, что они, скорее всего, идут в лес рубить деревья и связывать их в фашины[31] для танковых войск, чтобы те могли забрасывать ими траншеи. Фашины. Еще несколько лет назад Камилль знать не знала этого слова и даже не задумалась о том, как танки могут преодолевать канавы. Поле боя представляло собой лабиринт траншей, и англичанам требовались постоянные поставки фашин для заполнения ям, чтобы их танки могли продолжать наступление. А для расширения траншей, которые, по некоторым данным, протянулись бы на двенадцать тысяч миль, британцы нуждались в постоянном притоке рабочих.

– Эти китайские юноши так повзрослели, с тех пор как приехали сюда. – Мадам Дюмон подошла к Камилль сзади. – Эта война состарила нас всех.

– Почему мне всегда так грустно, как китайцы приезжают и уезжают? – сказала Камилль, обернувшись, чтобы поприветствовать мадам Дюмон теплым поцелуем в щеку. Женщину, которая могла стать ее свекровью.

– Все потому, что мы осознаём, насколько сильно они все еще нам нужны, – ответила жена почтмейстера. – А это значит, что война все еще забирает у нас людей. Давай зайдем в церковь и помолимся о том, чтобы этот кошмар скорее закончился.

После того как американская миллионерша выкупила шато Бомарше, город пришел в восторг от привнесенных ею перемен. Сначала в полуразрушенном поместье нашли работу не менее десятка горожан, а затем ее щедрые пожертвования помогли отремонтировать церковь.

Но эти изменения были незначительными по сравнению с тем, что произошло после прибытия Британских экспедиционных сил. Они приехали в конце 1916 года и заняли несколько десятков акров сельскохозяйственных угодий на окраине города. Британцы построили лагерь, а затем госпиталь. Старшие офицеры и распорядители переехали в маленький шато Франсу, о котором бабушка отзывалась пренебрежительно, потому что, по ее мнению, это было не шато, а просто большой и безвкусный особняк. Двое солдат теперь стояли на страже у ворот, на которых висела табличка с надписью: «Британские экспедиционные силы. Штаб-квартира Китайского трудового корпуса».

Нуаель-сюр-Мер изменился до неузнаваемости. Город перестал быть сонной сельской глубинкой. Улицы стали оживленнее, повсюду ходили мужчины в форме. Жители города сдавали лишние комнаты офицерам. Мадам Дюмон одобрительно отзывалась о молодом враче, остановившемся в бывшей комнате ее сына. Отнеслась она к нему так не только потому, что он был врачом. Юноша не являлся британцем. Он был вежливым канадцем, говорящим по-французски. А вот спальню в передней части дома ее муж отказался сдавать.

– Эта спальня принадлежала моей свекрови, – пояснила мадам Дюмон, вздохнув. – Он хранит ее как святыню, хотя мы могли бы сдать эту комнату.

Приток военных подтолкнул мелких предпринимателей Нуаеля, привыкших работать с фермерами, к изменениям. Гостиница при вокзале расширила обеденный зал. В пекарне и бакалейной лавке на полках появились новые виды продуктов, в том числе печенье и конфеты в жестяных банках. Фотоателье приобрело новые фоны с пейзажем гор и леса. Наиболее предприимчивые женщины переделали парадные комнаты под небольшие закусочные, где подавали блюда домашней кухни. На близлежащих фермах они покупали ингредиенты – овощи и яйца, куриное и кроличье мясо. В ярмарочные дни в Нуаель стали приезжать фермеры и торговцы из других городов.

Прекрасным апрельским днем 1917 года на поезде из Кале прибыли первые китайские рабочие. На платформе они выстроились в четыре ряда, а затем торжественным маршем прошли по городу следом за британским офицером в новый лагерь. Все население Нуаеля, а именно женщины, дети и старики, вышли посмотреть на них. Дети бежали рядом с этим спонтанным парадом.

– Китайцы! Китайцы! – кричали они.

Некоторые мужчины улыбались в ответ на приветствия, а другие оставались бесстрастными. Но никто не сбавлял шага. Одеты они были в синие хлопковые куртки и брюки и несли ранцы из кирпично-красной парусины. Коричневые войлочные шапки-ушанки, подбитые серым мехом, были завязаны на макушке, потому что день выдался теплым. Их прибытие принесло в город неожиданный всплеск ярких красок и надежду на то, что эти юноши, приехавшие с другого конца света, помогут наконец-то завершить войну.

Камилль и мадам Дюмон наблюдали за парадом с крыльца почтового отделения.

– Они такие крупные, – сказала Камилль, подумав, насколько великолепно выглядят эти здоровые и широкоплечие молодые люди. Рост многих из них превышал сто восемьдесят сантиметров. – Мне казалось, что они немногим выше аннамитов[32].

– Наш канадский врач сказал моему мужу, что эти люди родом с севера Китая, – пояснила мадам Дюмон. – Они здесь, так как привыкли к холодной погоде и потому что значительно крупнее китайцев с юга.

После пары первых прибывших отрядов ощущение новизны испарилось, и жители Нуаеля перестали выходить на улицу, чтобы посмотреть на парад китайских рабочих. Каждые несколько недель поезда привозили все больше и больше людей, которые маршировали в лагерь, где британские врачи проверяли их на наличие заболеваний, а офицеры распределяли по рабочим подразделениям. Затем, через несколько недель, мужчины садились в поезда и уезжали из Нуаеля в пункты назначения, местонахождения которых были засекречены по соображениям безопасности. Так постоянное движение рабочей силы обеспечивало нужды фронта.

Город привык к присутствию китайцев. Рабочие из лагеря, повара, буфетчики, санитары госпиталя, прислуга и другие люди приходили в город в свободное время, проявляя любопытство и желание купить все, что предлагали местные магазины. Некоторые владельцы лавочек старались перенять несколько слов на китайском у переводчиков, которых можно было узнать по их полувоенной форме, отличающейся от одежды рабочих.

Один переводчик привлек внимание Камилль. Не своей красотой, хотя он действительно был достаточно привлекательным, а потому, что показался ей смутно знакомым. В памяти всплыли давно забытые счастливые времена.

После службы прихожане толпились на крыльце церкви, обменивались приветствиями и сплетнями. Камилль вежливо попрощалась со всеми и поскорее ушла, как только появилась возможность. Она с трудом вывезла велосипед с церковного двора. Сегодня ей это далось особенно тяжело из-за самодельного прицепа, прикрепленного сзади. Камилль взяла его с собой, потому что в шато ей подвернулась работа по пошиву, и пришлось везти несколько рулонов ткани. Ось прицепа раздражающе заскрипела. Ее нужно было смазать, поэтому Камилль планировала заглянуть на станцию техобслуживания рядом с вокзалом. Глава рабочей бригады там сносно говорил по-французски, но, даже если бы его не было, Камилль отвезла бы велосипед в мастерскую и показала китайцам, что ей нужно. Рабочие там всегда были дружелюбными и отзывчивыми.

Камилль остановилась у распахнутых ворот, ведущих на железнодорожный вокзал. Внутри бригада рабочих сгребала уголь в вагоны и грузила шпалы на платформы. Железнодорожные пути вблизи фронта почти ежедневно подвергались атакам с воздуха и нуждались в постоянном ремонте. Три смены работали без перерыва, чтобы обеспечить бесперебойную доставку боеприпасов и топлива на фронт. В противном случае артиллерийские войска не смогли бы продолжать обстрелы, самолеты – летать, а грузовики – доставлять солдатам еду и припасы.

Камилль увидела бригадира – невысокого мужчину в широкополой шляпе. Он кричал на двух рабочих, которые были выше его как минимум на голову, широкоплечие и с лицами, измазанными угольной пылью. Когда бригадир закончил читать нотации, они пожали плечами и вернулись к своим товарищам.

– Добрый день, капрал Сунь, – позвала Камилль. – Не могли бы вы смазать мой велосипед и маленький прицеп?

Опустившись на колени, он с серьезным видом осмотрел цепь, затем быстро кивнул.

– Пожалуйста, подождите, мадемуазель.

Камилль ждала и наблюдала за происходящим. Бригада рабочих разгружала вагон с бензином. Они перебрасывали тяжелые металлические канистры от одного человека к другому, выстроившись цепочкой от вагона до грузовика. Рабочие напевали в ритм, чтобы не пропустить ни одного броска. Они двигались так уверенно, поэтому Камилль могла только представить, насколько эти люди, должно быть, доверяют друг другу, чтобы так смело бросать и ловить тяжелые канистры. Несмотря на прохладный ноябрьский воздух, некоторые из мужчин сбросили куртки и туники. Голые торсы и мускулистые плечи блестели от пота, а двигаться они прекращали только тогда, когда бригадир стучал по борту грузовика, давая понять водителю, что он полон. Как только грузовик отъезжал, его место тут же занимал другой, все начиналось по новой.

– Похоже, с весны работы прибавилось, – заметила Камилль, обращаясь к капралу Суню, когда тот вернулся с ведром вязкого черного масла.

– Американцы наняли десять тысяч рабочих, – пояснил он. – Так что теперь нас всех распределили между британскими, французскими и американскими подразделениями. Рабочих столько же, а работы стало больше. Но я слышал, война скоро закончится.

Капрал Сунь несколько раз прокрутил педаль, затем смазал цепь.

– Уверена, вы будете рады вернуться домой, – сказала Камилль. – Но, возможно, вы снова приедете во Францию, когда мы оправимся после войны, отстроим все заново.

– Может быть, мадемуазель, – ответит он, поднимаясь. Вежливая улыбка не сходила с лица капрала.

По дороге в шато Камилль миновала очередную колонну китайских рабочих, которые быстрым маршем возвращались в лагерь. Они пели на ходу и аккуратно отошли на обочину дороги, чтобы пропустить Камилль. Несколько человек кивнули ей в ответ с улыбкой. Камилль так хорошо знала мелодию их строевой песни, что время от времени ловила себя на том, как мурчит ее себе под нос, занимаясь садоводством или мытьем посуды.

Камилль взглянула на Тео, идущего следом за колонной. Она знала, что он не принадлежит к рабочему отряду. Камилль ничего не смогла с собой поделать, это была привычка. Всякий раз, проезжая мимо его отряда, идеально подгадав время, чтобы с ними столкнуться, Камилль трижды звонила в звонок велосипеда. Затем они встречались взглядами, и, если она улыбалась и кивала, Тео знал, что эту ночь они могут провести вместе.

Камилль проехала на велосипеде по длинной подъездной дорожке к шато. Она ждала Фрэнсис у входа для слуг, зная, что подруга может задержаться. В начале войны миссис Ньюленд превратила шато в госпиталь, за свой счет привезла медсестер и врачей из США. Однако состоятельная американка делегировала управление госпиталем другим людям. Она видела себя хозяйкой, роль которой – каждый вечер устраивать ужины для гостей, среди которых были раненые офицеры, способные сидеть за столом.

В отличие от своей матери, Фрэнсис Ньюленд не гнушалась мыть зараженных вшами солдат или менять грязное постельное белье.

– Мадемуазель Фрэнсис просит вас подождать еще немного, – обратилась к Камилль служанка. Вокруг суетилась прислуга. Сегодня они были загружены больше обычного.

– Благодарю, Люси. Ты сегодня вся в делах.

Камилль знала большинство слуг, которые работали в шато. Все они местные жители, а некоторые даже учились с Камилль в одном классе.

– Дел действительно невпроворот, – вздохнула служанка. – Мы только что узнали, что мадам Ньюленд пригласила гостей, и некоторые прибудут уже завтра. Один из них – генерал. Нам нужно подготовить пять гостевых спален.

Миссис Ньюленд никогда не приглашала семью Камилль в шато. Оглядевшись по сторонам, Камилль подумала, что даже если эта женщина и не звала сюда старую графиню, то делала это, скорее, по доброте душевной. Суета, царившая в замке, наверняка повергла бы бабушку в уныние. Именно для такой жизни воспитывали и готовили бабушку. Отряд слуг, экстравагантные светские рауты, разъезды между загородными и городскими особняками в зависимости от сезона. Всего этого бабушка лишилась через несколько лет после свадьбы, когда открылась правда о финансовом состоянии семьи Бомарше.

Наконец в холле появилась Фрэнсис: полосатый передник, повязанный поверх платья, волосы собраны хлопковым шарфиком. Ее простодушное лицо озарила улыбка при виде Камилль.

– Мама планирует устроить грандиозное празднество по случаю заключения перемирия, – сказала она. – Одна из ее подруг вышла замуж за французского генерала, и теперь матушка в курсе всех сплетен. Они считают, что война закончится через неделю, максимум через десять дней. Но, независимо от того, будет перемирие или нет, она хочет устроить праздник.

– Я слышала, что уже завтра прибудут гости.

– Да, несколько друзей матушки из Парижа. Она пригласила мэра, его заместителя, их жен, всех британских офицеров, включая врачей. Поэтому нам нужны праздничные украшения. Девяносто красных, белых и синих розеток к воскресенью. По тридцать каждого цвета.

– Поняла. Просто покажи мне, какие ты хочешь.

– Как эта, но больше. Размером примерно с большую капусту. – Фрэнсис достала из кармана передника маленькую наградную розетку.

Камилль взяла ее и присмотрелась.

– Без проблем. Могу начать уже сегодня.

Фрэнсис отвела ее в кладовую, заставленную широкими полками и глубокими ящиками. Камилль смутно помнила эту комнату. Тогда в ней громоздилась сломанная мебель, придвинутая к стенам. Фрэнсис достала из ящика два больших брезентовых мешка, заполнила их рулонами красной, белой и синей ткани и бросила внутрь несколько катушек ниток. Девушки взяли по мешку и понесли их к боковому входу, где Камилль оставила велосипед.

– Печально известный прицеп, – сказала Фрэнсис, укладывая мешок с тканью.

– Много раз ремонтировался и все еще на ходу, – засмеялась Камилль. – Ты упомянула, что все врачи из китайского госпиталя приглашены на праздник. Твой милый канадский доктор тоже придет? Может быть, тебе даже удастся потанцевать с ним?

– Вполне возможно, поскольку матушка будет слишком занята общением с французскими генералами и британскими офицерами, чтобы следить за тем, с кем я танцую, – сказала Фрэнсис. – Кстати, не хочешь выпить со мной по чашечке чая?

Камилль покачала головой.

– Хочу добраться до дома, пока не стемнело.

До возвращения Жан-Поля Камилль хотела еще кое-что успеть.

Распрощавшись с Фрэнсис, Камилль отправилась домой, велосипед и прицеп уже не скрипели. Будь сейчас лето, она бы остановилась, чтобы собрать немного съедобных растений. Урожай в этом году выдался не особо хороший, продовольственные ограничения были жестче, чем в прошлом году. В деревне цветочные клумбы давно перекопали и заменили овощными грядками. Камилль и многие другие не гнушались промыслом в рощах и на полях, чего не делали городские жители. Щавель, портулак и одуванчик для салата, крапива для супа, дикий цикорий для горького отвара. В августе в зарослях живых изгородей из ежевики и шиповника висели гроздья черных и красных плодов. Лето 1918 года выдалось тяжелым для всех, но Камилль никогда не была так счастлива, как в то время, почти не обращая внимания на ежедневные тяготы.

И все благодаря Тео.

Даже просто воспоминания о нем согревали ее сердце. Вот лучи послеполуденного солнца коснулись его скул, он посмотрел в сторону, пряча зарождающуюся улыбку. Улыбка Тео напоминала ей о музыке, проникающей в комнату через открытое окно. Или о первых нарциссах весной.

Они никогда не писали друг другу писем, даже если Жан-Поля не было дома и как бы долго он ни отсутствовал: слишком рискованно. Хотя Камилль работала на почте, ей не всегда удавалось получить почту раньше Дюмонов. Даже один промах мог привести к многочисленным вопросам.

Камилль слегка задрожала от предвкушения встречи с ним. Тео уже несколько недель находился в Вимрё, но перед переводом обещал получить отпуск на выходные.

Вернувшись домой, Камилль убрала велосипед, занесла ткань и стала разогревать суп. За окном смеркалось. Пока еда грелась, Камилль прошлась по дому и закрыла все шторы, чтобы свет не просачивался в дом. Окно столовой выходило на запад, и закат освещал стеклянную витрину шкафа. Она распахнула его дверцу и достала одну из своих любимых фигурок из жадеита – милого кролика, который всегда вызывал желание погладить его.

Когда отец был жив, а Камилль еще не вышла замуж за Жан-Поля, они жили на небольшую армейскую пенсию Огюста. Самые ценные вещи из шато были распроданы: какие-то – в антикварные магазины Парижа, а после начала войны – миссис Ньюленд. Американка коллекционировала разные предметы искусства, в том числе и китайский антиквариат. Однажды она даже наведалась в коттедж, чтобы посмотреть на содержимое того сундука, принюхалась к некоторым вещам и отложила в сторону те, которые ее заинтересовали.

Камилль положила кролика на место и закрыла шторы в столовой.

Китайский трудовой корпус планировал пробыть здесь еще некоторое время после окончания войны. Тео сказал, что их помощь нужна в расчистке полей сражения. Это означало, что у него есть веская причина остаться. Сейчас все внимание соседей Камилль и жителей города было приковано к войне. Но когда она закончится, солдаты приедут домой, город, состоящий из фермеров и торговцев, вернется к прежней жизни. Все вновь начнут сплетничать друг о друге. И чем дольше продлится их с Тео роман, тем в большей опасности они окажутся.

И когда Жан-Поль узнает… Да, именно «когда», а не «если»… Камилль даже представить не могла, чем все обернется. Она должна успеть кое-что до того, как Жан-Поль вернется домой. Если он вообще сегодня приедет. Нужно проверить расписание поездов, изучить карты и подчистить все расходы. Камилль должна составить план.

Тео нельзя ставить в известность. Он не должен ни о чем догадаться. Не должен понять, что это их последняя встреча. Она должна исчезнуть из Нуаеля и из жизни Тео.

Ради него. Ради них.