На военном уровне индейское сопротивление в конечном счете было повсюду подавлено, хотя в некоторых случаях это произошло лишь после столетий непрерывной борьбы. Побежденные силой, индейские народы продолжили сопротивление: они сохраняются как обособленные социальные единицы с собственной идентичностью, основанной на особой культуре, доступ к которой имеют только члены каждой конкретной группы. Почти пять веков господства, как открытого, так и завуалированного, направленного против культуры индейских народов, не смогли уничтожить историческое существование основного ядра глубинной Мексики. Пути сопротивления образуют сложную сеть стратегий, охватывающих широкий спектр культурного пространства и повседневной жизни индейских народов.

Здесь можно говорить о культуре сопротивления как об особой черте индейских культур, направленной на сохранение. Это не означает неподвижность, а, напротив, подразумевает принятие необходимых изменений ради конечной цели: выживания. Динамику индейских культур, а в более широком смысле – культур глубинной Мексики, можно понять только в контексте колониального господства, которое ограничивает и искажает их возможности развития, стремясь навязать чуждые и противоречащие потребностям выживания группы культурные элементы. Перед этими угнетающими силами создание и укрепление механизмов сопротивления становится жизненно важной стратегией.

Три основных процесса помогли сохранить индейские культуры: сопротивление, присвоение и инновации. Процесс сопротивления направлен на сохранение тех пространств собственной культуры, которые группа смогла удержать, несмотря на давление колониального господства. Данные пространства – это те сферы жизни, в которых по собственной воле используются элементы культурного наследия группы для достижения целей, определенных ее членами. До колониального завоевания такие пространства подразумевали фактически все аспекты общественной жизни, поскольку во всех них существовала способность принимать решения и имелись собственные культурные ресурсы для реализации этих решений. Однако колониальный порядок узурпирует право на принятие решений и сокращает культурный фонд покоренных народов. Поле относительной автономии, в рамках которого реализуется собственная культура, сужается и может быть сведено к очень ограниченному числу действий, поскольку всё остальное решает колонизатор. Несмотря на это сокращение, собственная культура остается основой идентичности группы и необходимым элементом ее продолжения. Именно поэтому так важно сохранять любые оставшиеся пространства автономии, и именно этим объясняется решающее значение механизмов сопротивления.

Одно из самых распространенных представлений об индейских культурах заключается в том, что они якобы консервативны и отвергают любые изменения, даже если эти изменения могли бы принести очевидное улучшение. Такое представление предвзято и является частью колонизаторской идеологии, которая возлагает на покоренных вину за сам факт их покорения. Культурное сопротивление – это реальность, но оно имеет совсем другой смысл, нежели тот, который ему обычно приписывают. Некоторые примеры могут помочь лучше понять это явление.

Когда в традиционной индейской или крестьянской общине спрашивают, почему совершаются определенные действия, например ритуалы, часто можно услышать ответ: «потому что таков обычай». Если попытаться углубиться, можно обнаружить, что многие участники не могут объяснить значение ритуала, что создает впечатление, будто речь идет о формальных действиях, утративших свой истинный смысл для тех, кто их исполняет. Такие практики легко можно принять за абсурдные проявления иррационального традиционализма и интерпретировать их в рамках колонизированной идеологии как еще одно доказательство примитивности и неспособности индейских культур быть современными на пороге XXI века. Однако в контексте колониального господства приверженность традиционным практикам следует понимать иначе, даже в тех случаях, когда участники не могут четко сформулировать свои мотивы. Цикличное воспроизведение этих практик, с одной стороны, представляет собой регулярное утверждение существования группы, коллективное проявление ее устойчивости, выражаемое символически через соблюдение «обычая». С другой стороны, это действия, сохраняющиеся в сфере собственной культуры, поскольку в этих ритуалах задействуются культурные ресурсы самого народа, а решение соблюдать «обычай» (каков бы он ни был) также является самостоятельным решением, проявлением автономии, сохраняющей это пространство действия как часть ограниченного социального пространства, в котором группа еще обладает возможностью выбора. Наконец, традиционные практики приобретают новые смыслы и выполняют функции, отличные от тех, что они имели в прошлом, эти обновленные функции добавляют современные основания для сохранения «обычая». Я думаю, что примерами могут выступать ежегодные праздники, коллективные ритуалы, танцы. Их значение как моментов обновления идентичности и чувства принадлежности к группе (а значит, и самого существования сообщества) может быть не осознано участниками. Напротив, участники возможно, полагают, что «выполняют обет», «развлекаются» или просто что «им выпала очередь» делать то или иное действие во время церемонии. Почему такими словами выражается их решение участвовать, становится отчасти понятным, если учесть необходимость сохранять в тайне некоторые практики, ранее запрещенные и преследуемые в условиях колониального порядка.

В этой сфере глубинной культуры в современной реальности наблюдаются самые разные ситуации. В одних группах сохраняется коллективная память о значении многих ритуалов, в других – лишь у традиционных специалистов и посвященных есть более или менее четкое понимание символического содержания и обоснования ритуальных норм, в третьих – память и осознание размыты, внутри группы существуют различные толкования и всё чаще используются символы и объяснительные модели, навязанные господствующей культурой. Эти различия обусловлены конкретными условиями господства (его интенсивностью, исторической продолжительностью, непрерывностью) и реакцией на него каждой общины, то есть – какими были ее процессы сопротивления, новаторства и присвоения.

Сопротивление часто проявляется и в другой области: в отказе принимать новшества, предлагаемые извне, даже в тех сферах практической жизни, где очевидны преимущества новых элементов. Специализированная литература изобилует примерами: в одних местах не принимают улучшенные семена, инсектициды или удобрения, в других – прячут детей, чтобы их не вакцинировали, где-то еще отказываются от домов, построенных в переселенных деревнях, или используют их не по назначению (костер и зернотерка снова на земле, а туалет превращен в курятник)… и список можно продолжать бесконечно. Объяснения такого сопротивления, если не прибегать к банальному обвинению в «иррациональности» жителей глубинной Мексики, обычно строятся на двух аналитических системах. Одна из них – культуралистская, утверждающая, что новшество несовместимо с уже существующими элементами местной культуры: оно не приживается, потому что в культуре нет для него пространства, следовательно, требуется предварительная подготовка, чаще всего в форме просвещения. Вторая система делает акцент на социальных факторах: считается, что предлагаемое изменение противоречит местным интересам (священника, торговца, касика, «знахаря»), которые обладают достаточным влиянием, чтобы настроить население против нововведений. Несомненно, в ряде случаев оба этих феномена существуют и объяснения имеют определенную долю истины. Однако для более глубокого анализа нужно не упускать из виду и другие факторы, непосредственно связанные с процессом сопротивления.

Во-первых, действует исторический опыт, сохраненный коллективной памятью, согласно которому перемены, навязанные извне (из чуждого, доминирующего мира), систематически оказывались вредными для интересов сообщества. Чужак (посторонний, колонизатор) воспринимается как потенциальная угроза, и всё, что он предлагает или пытается навязать, должно с самого начала оцениваться с глубочайшим подозрением: «здесь точно есть подвох». Это широко распространенное отношение в глубинной Мексике, проявляющееся по-разному в зависимости от обстоятельств: чужака избегают, могут даже агрессивно отреагировать на его присутствие или же притворяются перед ним, выслушивают и дают понять, что его предложения будут рассмотрены «как-нибудь потом».

Сопротивление имеет и еще более глубокую причину. Те нововведения, которые мы обсуждаем, и изменения, к которым приводит их принятие, зачастую означают сокращение автономии группы. Улучшенные семена, удобрения и инсектициды, действительно, могут повысить урожайность, но они ведут к большей зависимости от внешнего мира, поскольку это продукты, которые необходимо приобретать и нет возможности производить их внутри страны, как это происходит с местными семенами, полученными из собственного урожая, и с ресурсами, практическими или символическими, к которым прибегает крестьянин для обеспечения и защиты своих традиционных сельскохозяйственных культур. Ориентация на самодостаточность и необходимость сохранять ограниченные пространства культурной автономии – это важнейший контекст для понимания отказа от внешних новшеств в традиционных производственных практиках. И в других сферах действуют похожие механизмы. Например, вакцинация воспринимается как опасное и прямое вмешательство внешнего мира не только из-за своей формы, но и потому что создает зависимость: она не является частью культурного арсенала, которым располагает сообщество для решения своих проблем со здоровьем. Это не тот ресурс, который группа может производить или контролировать. Во всех подобных случаях речь идет о постоянной борьбе за контроль над культурным пространством: кто принимает решения – мы или другие и в каких сферах нашей жизни эти решения принимаются. Таким образом, консерватизм в условиях угнетенных народов – это тоже форма сопротивления, направленная на защиту права принимать собственные решения и сохранять свои культурные элементы.

Второй процесс, обеспечивающий сохранение индейских культур, – присвоение (апроприация) как процесс культурного сопротивления. В ходе этого процесса группа усваивает элементы культуры, которые были ей чужды, то есть происходят из другой культуры, как правило из навязанной, господствующей. Для того чтобы произошло присвоение, группа должна получить контроль над этими чужими культурными элементами и затем использовать их для своих собственных целей, в соответствии со своими автономными решениями. Ранее я уже упоминал случай с лошадьми у кочевых народов севера, но примеров такого процесса множество, причем различных по характеру, достаточно будет назвать несколько. Один из них – народная религия, то есть совокупность норм, верований и практик, с помощью которых подчиненные группы организуют свое отношение к сверхъестественным силам и могуществу, составляющим часть их культурной вселенной. Формально большинство населения Мексики исповедует католицизм, однако очевидно, что их представления и ритуалы во многом отличаются от догм и обрядов католической церкви. Поэтому говорят о народном католицизме и часто используют термин «синкретизм», обозначающий смешение христианских элементов с другими, главным образом мезоамериканского происхождения, присутствующими в народном католицизме. Если рассматривать этот феномен не с позиции догматической чистоты, а с точки зрения различных групп, составляющих глубинную Мексику, – индейских общин, традиционных крестьян, угнетенных и маргинальных городских групп, картина получается совсем иной. Если воспринимать эти религиозные системы как результат долгой истории господства и навязывания в религиозной сфере, то «синкретизм» понимается не как бессистемный сплав элементов из разных источников (своего рода коллаж верований), а как продукт сложного процесса присвоения, в ходе которого различные индейские сообщества сделали своими символы, знаки и практики навязанной религии, переорганизовали и переосмыслили их в рамках своей собственной религиозной матрицы. То есть они приняли эти элементы из-за колониальной ситуации, но подчиняют их схеме, которая не является христианской, а корнями уходит в мезоамериканскую религию. Эта собственная система не является неизменной: она меняется и перестраивается со временем, особенно когда принадлежит угнетенным группам. Однако существует фундаментальное различие между тем, чтобы рассматривать народную религию как механическое смешение черт разных верований и понимать ее как результат глубоких преобразований изначальной религии, которая остается собственной. Примеры из глубинной Мексики показывают, как местные жители обращаются со своей религиозностью, как они присвоили католические образы и ритуалы, придав им иной смысл, отличный от первоначального, поскольку контролируют их с собственной религиозной позиции, которая не является христианской, а выступает историческим продуктом древней мезоамериканской религии.

В других случаях основа народной религиозности действительно имеет христианское происхождение. Даже тогда обычно можно наблюдать процесс присвоения, поскольку религиозная практика контролируется, по крайней мере в значительной степени, самой общиной, а не священниками или чуждой общине церковной иерархией. Люди, занимающие ежегодные должности в местной религиозной иерархии (майордомос, фискали, топили и другие), реально контролируют многие аспекты религиозной жизни общины: у них есть ключи от храма, и они охраняют его имущество, организуют праздники и торжества согласно традициям, обладают моральным авторитетом (особенно «главные», прошедшие все ступени религиозной иерархии в общине), принимают решения о расходах на церемонии и т. д. Священники выполняют вспомогательную функцию: их присутствие необходимо для совершения определенных обрядов, но в остальном они необязательны. Опять же, в реальной современной Мексике ситуации очень разнообразны, но сложно отрицать тот факт, что значительная часть народной религиозности состоит из элементов, над которыми население имеет контроль и воплощает его в повседневной жизни.

В любой другой области можно найти примеры культурного присвоения. В одних случаях сообщество приобретает способность производить, воспроизводить или поддерживать культурные элементы, которые оно присвоило (и тогда они перестают быть чужими и становятся своими, как в упомянутых выше религиозных ситуациях). В других случаях группа не обладает такой способностью и может лишь использовать чужой культурный элемент в своих целях. Деревянный плуг, домашние животные и культуры неамериканского происхождения, многие ремесленные техники, введенные в колониальный период или позже, некоторые медицинские концепции и практики, а также определенные формы социальной организации (например, некоторые виды кумовства в смысле родства духовного) могут быть упомянуты для иллюстрации различных типов изначально чужих культурных элементов, которые подчиненные общества сделали своими. Другие, такие как двигатели, огнестрельное оружие или кассетные магнитофоны, остаются чужими, потому что сообщества глубинной Мексики не производят и не воспроизводят их, но присваивают при определенных обстоятельствах и контролируют в своих интересах (чтобы работать или перемещаться по своему усмотрению, охотиться или воевать, записывать и слушать свою собственную музыку, например). Путем присвоения этих чужих элементов расширяется контролируемый культурный репертуар, решения относительно которого принимаются самостоятельно.

В связи с вышесказанным также хочется подчеркнуть один факт, который часто неправильно понимают: присутствие элементов культуры внешнего происхождения само по себе не означает ослабления или утраты «аутентичности» индейских культур. Проблема не в пропорции «исконных» и «внешних» черт, которые содержит культура в данный момент, а в том, кто контролирует эти черты – участники данной культуры или представители господствующего общества. Одновременно необходимо определить, служат ли эти различные элементы собственному культурному проекту группы или чужому, то есть исходят ли они из базовой схемы ориентации (которую я назвал культурной матрицей) самой группы или из чуждой, навязанной, доминирующей матрицы. Согласно этим критериям, такой культурный элемент, как деревянный плуг, привезенный захватчиками, сегодня такая же законная и «аутентичная» часть многих мезоамериканских культур, как кукуруза и тортильи. Происхождение элемента перестает иметь значение для этой цели (плуг, стоит напомнить, к тому же был не испанским изобретением, а египетским).

Третий процесс, обеспечивший продолжение существования мезоамериканских культур, – это инновации. Колониальная ситуация постоянно требует внутренних изменений в культуре угнетенных народов, либо для того чтобы приспособиться (сопротивляться) к новым формам господства, либо чтобы воспользоваться лазейками, позволяющими расширить пространство собственной культуры. Эта непрерывная динамика опирается на предыдущую культуру и на внешние элементы, которые народ присваивает, но также требует постоянного создания новых, изобретенных самой общиной. Речь идет не о каких-то впечатляющих изобретениях, а о модификациях, иногда почти незаметных, в привычках, знаниях, практиках и верованиях сообщества. Инновации можно найти в области материальной культуры, например в повторном использовании промышленных товаров (почти всегда отходов) для совершенно иных целей, чем те, для которых они были изначально предназначены: жестяные банки из-под масла превращаются в цветочные горшки или светильники, автомобильные шины – в подошвы сандалий уарачи, велосипедные механизмы – в устройства для заточки ножей и множество других разнообразных примеров. И во всех этих мелких действиях присутствуют технологическое изобретательство и творчество.

Инновационные инициативы проявляются также и в сфере социальной организации. Примером может служить расширение поводов для установления ритуального родства с кумовьями, выходящее далеко за рамки традиционно принятых отношений: поводом для создания духовного родства служит не только крещение или брак, но и начало или конец строительства дома, первая примерка костюма для ритуального танца, вступление в религиозное братство и многие другие разные события. Благодаря такой стратегии удается расширить и укрепить сеть лояльности и взаимопомощи, которая составляет чрезвычайно важную сферу безопасности для выживания миллионов жителей глубинной Мексики. Описать все формы культурных инноваций, встречающиеся во всех аспектах жизни общин, заняло бы много времени, однако читатель сможет без труда дополнить приведенные примеры, просто оглядевшись вокруг, за пределами границ воображаемой Мексики.

Один из аспектов, заслуживающих особого внимания, – это языковое сопротивление, поскольку сохранение родного языка имеет фундаментальное значение для удержания самых глубинных кодов, выражающих особый способ видения и понимания мира. Немногие компоненты мезоамериканских культур подвергались столь систематическому и жестокому уничтожению, как их языки. Тем не менее число носителей аборигенных языков неуклонно росло на протяжении последних 60 лет. Механизмы, обеспечивающие языковую преемственность, изучены в Мексике весьма слабо, но одним из факторов, который, по-видимому, играет важную роль, является использование родного языка в повседневной семейной жизни и, как следствие, важность женщины как носительницы родного языка, способной обеспечить его передачу. В следующем разделе мы упомянем другую сторону медали: главные факторы давления, угрожающие выживанию мезоамериканских языков.

В завершение этого раздела достаточно подчеркнуть, что культуры мезоамериканской цивилизации, существующие сегодня, смогли выжить благодаря воле своих носителей их сохранить. Это желание проявляется в упорном сопротивлении, чтобы удержать способности к самостоятельному выбору и защите собственного культурного наследия, в постоянном и избирательном присвоении чужих культурных элементов, которые оказываются полезными для выживания в условиях господства, и в беспрестанном проявлении творчества, позволяющего формировать новые культурные элементы или видоизменять уже существующие, чтобы точно адаптировать свою культуру к переменам в условиях угнетения и агрессии. Вопреки поверхностному и предвзятому образу, транслируемому колонизаторской идеологией, культуры глубинной Мексики не являются статичными: они живут и всегда жили в состоянии постоянного напряжения, трансформируясь, приспосабливаясь к меняющимся обстоятельствам, теряя и вновь отвоевывая свои позиции. И это постоянное изменение – однако не культурный разрыв – представляет собой динамическую непрерывность, поскольку народы продолжают существовать со своей собственной коллективной идентичностью, основанной на исторически сформированном культурном наследии, которое приобретает особое и четко выраженное значение благодаря своей привязке к культурной матрице мезоамериканской цивилизации.

Спорадическое насилие и повседневное сопротивление следует рассматривать как два аспекта одной и той же реакции на колониальное господство. Это не разрозненные явления, а тактики, составляющие часть единой стратегии выживания. Вооруженное восстание можно понять только в контексте исторического постоянного сопротивления, которое принимает разные формы в зависимости от изменяющихся обстоятельств колониального господства. И, как мы увидим чуть позже, оно может чередоваться с формами политической борьбы, которые приобрели особую актуальность в последнее время.