Мы находимся в 1940 году – последний год президентского срока Ласаро Карденаса. Тридцатью годами ранее началась Революция, которая свергла изживший себя режим Порфирио Диаса. В 1917 году была принята новая Конституция, определившая юридические рамки, в пределах которых должна была развиваться Мексика, родившаяся из вооруженного восстания: первой великой революции XX века. Фракционные конфликты, столкновения интересов и разногласия, проявившиеся в период вооруженной борьбы, были либо урегулированы, либо устранены, либо, в крайнем случае, вынуждены подчиняться новой единой схеме национальной власти на протяжении всё еще кровавых 25 лет. Какова же новая структура культурного контроля, созданная Революцией?
Прежде всего, от власти были отстранены основные группы, державшие ее в эпоху порфириата. Старая земельная олигархия испытала на себе последствия аграрной реформы, которая в последнюю шестилетку была проведена с беспрецедентным размахом. Региональные каудильо [128], на которых ранее опиралась центральная власть и которые пусть и под другими именами, но еще проявлялись после победы Революции, были в основном уничтожены или интегрированы в новый политический аппарат, правящую партию, созданную Кальесом [129]. Армию «пелонов» [130]заменила новая революционная армия и в свою очередь утратила свое привилегированное положение и подчинилась гражданской политической власти. Иностранцы, напрямую контролировавшие ключевые секторы мексиканской экономики в начале века, если и не были устранены полностью, оказались серьезно задетыми: последним ударом стала недавняя нефтяная экспроприация. Идеологические наставники старого режима, «ученые», были заменены новым поколением интеллектуалов, взявших на себя задачу построения и обоснования революционного проекта.
Процесс устранения властных групп эпохи порфириата опирался прежде всего на победу оружия повстанцев, то есть – на силу. Эта сила в период вооруженной борьбы пользовалась поддержкой и прямым участием большинства населения страны. Вскоре после этого Революция, ставшая правительством, начала использовать и силу закона, чтобы ограничить или ликвидировать культурные элементы и ресурсы, которые побежденные группы считали своими, и поставить их на службу «нации», то есть новому режиму.
Кто же пришел к власти на смену сторонникам порфириата? Сначала – генералы и командиры революционных армий. Между ними продолжалась борьба за господство или, по крайней мере, за признание тех прав, которые они считали по закону своими, завоеванными в вооруженной борьбе: это их личные или групповые интересы, программы и требования, их власть в определенном регионе. В этой новой борьбе между победителями многие были физически устранены, другие отстранены, а некоторые награждены в процессе окончательного объединения: своего рода последний раунд между победителями, чтобы определить окончательного триумфатора. Но генералы Революции не могли оставаться у власти в одиночку и тем более надолго в стране, которая переходила к институциональному устройству и нуждалась в участии других групп и других компетенций. Новые группы вошли во власть в рамках сложного политического механизма, построенного на корпоративной основе: рабочие – через профсоюзы и объединения, лояльные и признанные правительством; крестьяне – через их централизованные и контролируемые сверху организации; армия, которая вскоре утратила корпоративное представительство в политическом аппарате; и так называемый народный сектор, куда входило всё подряд и который в конечном итоге стал самым влиятельным и определяющим в принятии решений. К этому добавилась растущая бюрократия, обладающая собственной силой. И частный предпринимательский сектор, которому государство «накрывало стол» (обеспечивало производство энергии, строительство дорог, подготовку рабочей силы, налоговые стимулы, защиту внутреннего рынка и т. д.) в обмен на его открытую лояльность и участие в проектах национального развития, которое тогда казалось неизбежным и неудержимым.
Разумеется, участие в принятии решений и пользование выгодами от культурного контроля не распределялись равномерно и безусловно. Чтобы «быть», нужно было действительно быть, то есть принять правила игры. Одно из таких правил – всё более жесткое подчинение решениям «сверху», которые в подавляющем большинстве сконцентрировались в фигуре президента Республики. Подчинение и лояльность – основные предпосылки для участия в новом порядке. В обмен: корпоративные и личные выгоды по принципу «по заслугам и честь» или «у кого больше слюны, тот и пиноля [131] больше глотает». Со временем разница в «заслугах» или «объеме слюны» не только не сокращалась, но и увеличивалась: ведь крупная рыба даже если и не съест мелкую, то по меньшей мере отберет у нее корм.
Новые группы, пришедшие к власти на национальном уровне, нуждались в том, чтобы распространять свои решения на более широкий и разнообразный круг культурных элементов и ресурсов страны. Это, разумеется, и было одной из целей Революции: разорвать экономические, политические, социальные и идеологические путы, мешающие национальному развитию при Порфирио Диасе, и установить иное, более широкое и демократичное распределение благ, составляющих культурное наследие страны. Таким образом, под контроль государства перешли не только уже существовавшие материальные ресурсы (земля, нефть, железные дороги и т. д.), но и новые производственные предприятия, основанные правительством, которые способствовали росту государственного сектора экономики, а также социального сектора, более или менее косвенно контролируемого самим государством. Однако процесс такого масштаба требует контроля не только над материальными ресурсами, но и над всеми культурными элементами, которые делают эти ресурсы продуктивными и наделяют их смыслом в рамках проекта. Поэтому государственная политика с тем же, а порой и с еще большим интересом охватывала и другие сферы жизни мексиканского общества, стремясь экспроприировать или создать культурные элементы, необходимые для формулирования и реализации национального проекта.
Первая цель, которая представляла собой переупакованное в новую обертку старое либеральное стремление, заключалась в следующем: Мексика должна была стать культурно однородным обществом. На каких основах можно было бы достичь такого единства? Выбор вновь пал на метисацию: считалось, что Мексика – это страна метисов, и те, кто еще не стал частью этого смешения, должны быть как можно скорее в него интегрированы. Это рассматривалось как обязанность революционных правительств, которая одновременно служила важнейшим идеологическим элементом: укрепляла их легитимность и обосновывала их уникальность. У этого подхода были непосредственные предшественники.
В 1909 году Андрес Молина Энрикес [132] опубликовал труд Большие национальные проблемы. Один абзац прекрасно резюмирует его взгляд на неоднородный состав мексиканского общества: «Фундаментальной и неотъемлемой основой всей будущей работы, направленной на благо страны, должна стать консолидация метисов как преобладающего этнического элемента и как руководящего политического класса населения».
Для Молины Энрикеса только метис был способен достичь интеграции: он видел индейца как разобщенного, дезорганизованного, лишенного внутренней сплоченности и занятого исключительно выживанием. Креол уже не рассматривался как историческая категория, способная воплотить мексиканскую национальность: со времен победы либералов в 1857 году эту идеологическую роль исполнял метис, которого всегда представляли как плод обогащающего слияния двух рас и двух культур. Те, кто считает себя метисами, не желают быть креолами, но еще меньше – индейцами. Они стремятся быть чем-то новым, но этому содержанию никогда не удается дать удовлетворительное определение.
Почему Революция утвердилась именно как метисный проект? В гущу революции устремились люди из всех социальных слоев, групп и регионов – хотя и не в одинаковой пропорции и не с равной возможностью включить свои конкретные требования в программы тех многочисленных боевых отрядов, которые поднимались с оружием по всей стране. Основную массу бойцов составляли крестьяне – индейцы и деиндеанизированные. Руководящие же позиции, как в военной, так и в идеологической сферах, заняли представители городского среднего класса, политически оттесненного на периферию во времена «порфирианского мира».
Конечно, не во всех случаях: аграрные движения, среди которых особенно выделяется сапатизм [133], хотя и принимали участие сочувствующих им городских интеллектуалов, тем не менее сохраняли контроль над собственными силами и не отказывались от своих требований вплоть до окончательного поражения.
В вооруженной фазе Революции принимали участие как воображаемая Мексика, так и Мексика глубинная, каждая по своим причинам. И каждая стремилась достичь собственных целей. Последующее объединение революционных групп за счет устранения одних и подчинения других, наряду с официальной версией истории Революции, привели к тому, что сейчас тот факт, что это было движение, состоявшее из множества различных восстаний, вызванных в значительной мере локальными и региональными условиями особого характера, либо игнорируется, либо недооценивается. Все эти восстания, конечно, были результатом форм господства, сложившихся в последней трети XIX века и в первой декаде XX века, но при этом они не были однородными и не имели одинакового значения в разных уголках страны или для разных слоев населения. Вспыхнувшая искра вызвала взрывы в самых разных пороховых погребах. Мотивы участия в борьбе были разнообразны, а в некоторых случаях даже противоречивы. Свидетельства, собранные в последние годы от людей, живших во время Революции, ясно показывают, что существовало множество параллельных историй, которые вместе привели к падению режима порфириата. Эти истории так и не слились в единую: одни победили в борьбе за власть, кто-то получил выгоду, а остальные остались ни с чем. Формальное единство, достигнутое в конце 1920-х годов, стало единством победивших течений, но никак не интеграцией всех интересов и всех требований, объединившихся в революционном движении.
Победивший проект – тот, что определил программу Мексиканской революции, не был крестьянским проектом Сапаты и других групп, которые поднимали восстания по тем же причинам и с теми же целями в различных регионах страны. Эти люди сражались с четким пониманием, которое Уомак [134] выразил в начале своей книги о Сапате и Мексиканской революции: «Это книга о крестьянах, которые не хотели меняться и именно поэтому устроили революцию».
Очевидно, эти стремления не стали преобладающими в национальных целях, которые постепенно формулировали правительства революционного периода. Тем не менее реальное участие глубинной Мексики в революционном процессе сделало необходимым включение требований крестьян, прежде всего возвращения и перераспределения земель. Однако революционная программа не отождествлялась с глубинными устремлениями индейцев и крестьян. Иными словами, они хотели сохранить собственную культуру, вернуть себе контроль над ней и на этой основе развивать ее, не заменяя, а обогащая по мере восстановления те уровни культурного самоуправления, которые были отняты у народов и общин за четыре века господства. Значение аграрной реформы было разным для крестьян и для архитекторов новой постреволюционной Мексики. Для крестьян это было возвращение земли, которая одновременно являлась материальным ресурсом, социальным пространством, элементом, полным символических и эмоциональных значений: возможностью выживания, но прежде всего продолжения своей жизненной и культурной траектории. А для государственных планировщиков и руководителей это был способ, конечно, реализовать социальную справедливость, но прежде всего заставить землю работать в интересах новых проектов национального развития. Этот проект не стремился сохранить глубинную Мексику, а, напротив, через ее же отрицание стремился включить ее в новое желаемое общество. Поэтому Мексике следовало быть метисной, но не плюралистичной и уж тем более – не индейской.
Идеологическое осмысление метисной Мексикой Революции не было и не является легкой задачей. Схематично преобладающую версию можно изложить следующим образом: глубокие корни нашей национальной идентичности уходят в индейское прошлое, откуда и начинается наша история. Это славное прошлое рушится с приходом Конкисты. С этого момента возникает подлинный мексиканец, метис, который завоевывает свою историю через цепь борьбы (Независимость, Реформа), чьи звенья логически связаны и ведут к Революции. Революция – это конечный пункт борьбы мексиканского народа, народа метисного. Это необходимое событие, предсказанное и предвосхищенное историей. Начиная с Революции становится возможным полное включение мексиканца в мировую культуру.
Эта идеология выражается во множестве форм в художественном и культурном производстве, которое явно поощрялось революционными правительствами вплоть до 1940 года, а с этого момента – с меньшим акцентом и более эпизодически. Индейские корни всегда признаются: фрески прославляют доколониальную Мексику, и ее символы присутствуют во всех аллегориях, связанных с историей и судьбой родины. Националистическая музыка стремится возродить инструменты и ритмы, звучащие в доиспанскую эпоху. Архитектура в определенные периоды не отказывается от ацтекских или майяских украшений. Археология рассматривается как патриотическая и националистическая задача, которая должна завершиться восстановлением великих храмов и витрин музеев – новых храмов национальной идентичности. Куаутемок [135] – первый герой, первый мексиканец, символизирующий вечную борьбу за национальный суверенитет.
Не обходится без категоричных формулировок на этот счет. Манифест Союза технических работников, живописцев и скульпторов [136] 1923 года утверждает: «Искусство народа Мексики – это величайшее и самое здоровое духовное проявление в мире, а его индейская традиция – лучшая из всех».
В отличие от креольского национализма, национализм Революции не может игнорировать живого индейца. Индейские лица заполняют огромные полотна мексиканской школы живописи, гравюры, наследующие великое творчество Посады [137], иллюстрации учебников. Индейцы с бронзовыми лицами, с раскосыми глазами, высокими скулами одеты как крестьяне или танцуют в своих церемониальных нарядах на народных праздниках. И иногда, в какой-нибудь аллегорической сцене, они по-братски обнимаются с солдатом, тоже индейцем, метисом-рабочим в синей спецовке и инженером со светлыми волосами и ясными глазами. Народное искусство и ремесла приобретают ценность и служат знаком, утверждающим самобытность мексиканского метиса. Глубинная Мексика на мгновение показала свое подлинное лицо, и закрыть на нее глаза уже было невозможно.
И с оптимистическим изумлением мы осознали неожиданные истины. Мексика существовала как страна с потенциалом, с устремлениями, с жизнью, с собственными проблемами… Это была не просто временная или постоянная географическая локализация тела, в то время как дух находился вовне. А индейцы, метисы и креолы – это живые реалии, люди со всеми человеческими качествами… Существовали Мексика и мексиканцы… (Мануэль Гомес Морин, цит. по Монсивайсу)
Но если индейцы действительно существуют и глубинная Мексика реальна, если они обладают положительными и достойными сохранения ценностями, то цель революционной Мексики, с одной стороны, «освободить» индейца, то есть включить его в национальную культуру, а через нее – в «универсальную» (то есть западную) цивилизацию, а с другой стороны – присвоить себе все те символы глубинной Мексики, которые позволят построить собственный образ метисной страны.
Образовательный проект Хосе Васконселоса [138] является законченным выражением этих намерений. Он поддерживает монументальную живопись и ставит Кетцалькоатля рядом с Христом и Буддой. Однако он отвергает преподавание на индейских языках и выступает против любых попыток создать образование, специально адаптированное для различных индейских регионов, как предлагал Мануэль Гамио [139], аргументируя это так: «Сначала они мексиканцы, а только потом – индейцы». Даниэль Косио Вильегас [140] подытоживает цели того времени следующим образом:
Индейцы и бедняки, традиционно оставленные на обочине, должны были стать важнейшей и, кроме того, явной, видимой опорой нового общества. Поэтому следовало превозносить их добродетели и достижения: приверженность труду, умеренность, сдержанность, чувствительность, проявлявшуюся в танцах, музыке, ремеслах и театре. Но также было необходимо погрузить их в поток универсальной культуры, давая им читать великие литературные произведения человечества: Платона, Данте, Сервантеса, Гёте.
Вопрос, разумеется, выходил за рамки литературной проблемы. Погрузить индейцев и бедных «в поток универсальной культуры» – это был интеллектуальный проект, соответствующий другим уровням глобального проекта Революции. Речь шла о включении всех слоев глубинной Мексики в общество, которое устремлялось по пути модернизации по западному образцу. Для этого было жизненно важно сократить неравенство, разделявшее эти слои и тех, кто возглавлял современную Мексику, устранить нищету и наиболее очевидные лишения, ставшие результатом четырехсотлетнего процесса непрерывного угнетения и эксплуатации. Однако цель заключалась не в том, чтобы создать условия для расцвета цивилизации глубинной Мексики, мезоамериканской, потому что не была принята сама идея различия. То есть не признавалось, что национальный проект должен включать в себя индейское население как сообщество с собственной, отличной от остального мексиканского общества культурой. По сути, как будет показано в следующем разделе, различие цивилизаций не признавалось как таковое: его воспринимали как следствие неравенства, как более низкий уровень исторического развития, на котором индейцев вынудили оставаться. Если неравенство исчезнет или хотя бы уменьшится, то и различие, считалось, исчезнет вместе с ним.
Что касается индейского населения и всех слоев, составляющих глубинную Мексику, проект Революции предусматривал признание их прав, но с условием, что предоставляемые этим мексиканцам блага одновременно станут инструментами их интеграции, то есть их деиндеанизации. Возвращаются земли, отнятые за четыре столетия, но с целью модернизации традиционного сельского хозяйства и его подчинения принятой в стране программе экономического развития. В деревни и индейские общины направляют школы, но не для того чтобы в них поощряли и систематизировали знание собственной культуры, а для того чтобы преподавать элементы культуры господствующей. Расширяется доступ к медицинским услугам, но не предпринимается никаких постоянных усилий по изучению и развитию мезоамериканской медицины. Признается и ценится трудолюбие крестьян, но предполагается, что этот труд будет направлен иным способом и на цели, чуждые внутренней логике труда в глубинной Мексике. Оцениваются некоторые проявления индейской и крестьянской культуры (ремесла, художественные выражения), но как изолированные явления, вне их контекста и без намерения сделать оказанную поддержку стимулом для полноценного культурного развития общин. Признаются права на равенство, но отрицается право на различие. И вновь цивилизация глубинной Мексики оказывается исключенной из национального проекта.