Колонизация была предприятием эксплуатации. Извлечение материальных богатств стало первой и постоянной целью колонизаторского общества. Стремление к духовным целям (не противоположное материальному обогащению, но превосходящее его), которое вначале двигало религиозными деятелями, никогда не было настоящим вызовом для колониального проекта и в лучшем случае завершилось как простой идеологический аргумент, используемый в определенных обстоятельствах для оправдания угнетения, при этом его применение ни в малейшей степени не изменяло повседневную эксплуатацию.

Главным объектом эксплуатации был индеец, колонизированный. Его роль в новоиспанском обществе, помимо бесконечных юридических рассуждений, определялась как «жалкие подданные» его величества, обязанные создавать богатство, которым пользовались бы колонизаторы, здесь и по ту сторону Атлантики. Социальная, экономическая, политическая, юридическая и идеологическая организация Новой Испании была огромным и сложным аппаратом, который в конечном счете имел одну простую цель: обеспечить эксплуатацию индейцев. Индеец был полезен постольку, поскольку становился объектом эксплуатации. Он становился враждебным и опасным, когда пытался ее избежать или подорвать; он становился безразличным или игнорируемым, когда оставался в стороне от занятой Мексики – эксплуатируемой, полезной Мексики (тогда он в лучшем случае был потенциально колонизируемым).

Существовали два основных механизма использования-эксплуатации индейцев: подать и труд. Хотя оба в конечном счете зиждутся на физическом и интеллектуальном усилии индейца, различие между ними уместно, поскольку «труд» применялся на испанских предприятиях, где каждый индеец учитывался индивидуально как физическая сила, в то время как «подать» взыскивалась с богатства, созданного в общинах, с использованием всех их ресурсов: земли, форм организации, знаний, умений, всей их культуры. Это различие важно из-за последствий, которые оно имеет в терминах сохранения цивилизации в одном случае и ее разрушения ― в другом; это мы обсудим далее.

Подать была введена с самого начала, хотя ее формы и размеры изменялись в течение трех столетий. Согласно законам, она основывалась на предположении, что «открытые» земли принадлежали короне, а их коренные обитатели являлись подданными, которые возмещали, посредством уплаты податей, пользование этими землями как милостиво предоставленными им королем. В первые десятилетия колониального периода завоевателям вручались энкомьенды, которые означали право получать подать и труд определенного (большего или меньшего) числа индейцев при условии, что они будут защищать их и наставлять в христианской вере. Изначально каждый энкомендеро самовольно определял размер подати. Как правило, она устанавливалась по итогам сбора урожая, оценивался минимальный объем, необходимый для выживания индейцев в течение года, а всё остальное шло в качестве подати. Позже по этому вопросу начали приниматься законы, они стремились более точно определить, кто подлежал выплате подати, и пытались установить ее единые нормы. Также запретили выплачивать подать трудом и обязали платить ее деньгами, а не натурой, тем самым стремясь втянуть индейцев в денежную экономику колонизаторов.

Изначально подать принадлежала короне. Король жаловал энкомьенды тем, кого считал достойным. Распределение не было равномерным: капитаны Конкисты получали их в большем объеме и передавали часть своим приближенным. Другие завоеватели получали меньшие энкомьенды, а некоторые – вовсе ничего. Эрнан Кортес получил обширную сеньорию, в которой, в отличие от других энкомендерос, обладал даже правом юрисдикции. Хотя энкомьенда не предполагала собственности на индейцев (в этом плане они отличались от рабов), на практике было трудно провести четкую грань. Ситуация обострилась до такой степени, что Корона решила отменить энкомьенды, подтвердить свои права на индейцев как вассалов и пресечь в корне опасность превращения колоний в сеньории, где вся власть сосредоточивалась бы в руках энкомендеро. Подати вновь стали поступать в казну короля.

Подать обогащала метрополию и содержала Колонию. До того как различные повинности, наложенные на индейцев, были объединены в единую подать, индейцы должны были платить отдельно короне или энкомендеро, религиозным служителям, отвечавшим за их евангелизацию, своим губернаторам и вождям (каcикам) – и всё это сверх их вклада в расходы общины и всех внеплановых сборов и чрезвычайных податей, которые с них требовали для самых разных целей. Когда корона решила взять на себя непосредственное финансирование евангелизации и гражданского управления, для самих налогоплательщиков это не принесло никакого улучшения: они продолжали платить единую подать, в которую входили все прежние сборы, а со временем к ним добавлялись новые. При этом во многих случаях они по-прежнему были вынуждены платить дополнительные взносы, которые часто являлись результатом сомнительных договоренностей между управляющими, градоначальниками, губернаторами, судьями, вождями и чиновниками всех рангов. В любом случае из подати формировались фонды, которые финансировали как мирское, так и духовное управление Колонией, всё возрастающую роскошь светских и церковных властей, а также европейские войны испанского короля.

Когда подать начали собирать в денежной форме, а не только натурой, индейцы были вынуждены каким-то образом добывать необходимую сумму денег. Оплачивалась работа за пределами общины, продавались произведенные ими товары, сдавались в аренду общинные земли. Индивидуальные взносы собирались в так называемые общинные кассы, которые поначалу управлялись религиозными служителями. Из этих касс большая часть средств шла на выплату подати, а небольшая доля оставалась на нужды общины, в основном на организацию религиозных праздников. Губернаторы и члены индейских муниципальных советов (кабильдо) получали синекуры и привилегии, которые частично финансировались из подати, но вместе с тем на них налагались определенные обязанности. К концу XVI века задолженность по подати считалась личной ответственностью губернатора и соответствующего кабильдо и передавалась по наследству. Чтобы избежать таких рисков, индейские власти прибегали к мерам, противоречившим испанским нормам, но соответствовавшим древним местным практикам. Например, вместо фиксированной суммы для всех налогоплательщиков они устанавливали разные ставки в зависимости от ранга и количества земли в собственности. Таким образом, доходы общины оказывались тесно связаны с ее внутренней организацией и укрепляли ее.

Другим механизмом эксплуатации индейцев, как уже упоминалось, был труд. Обязательный труд существовал еще в доколониальный период и выполнял некоторые схожие функции, но имел иные характеристики. Гибсон отмечает, что до завоевания труд был коллективной обязанностью с определенным приятным и радостным содержанием, в отличие от европейского восприятия труда, где акцент делался на его принудительный и рабский характер. Именно с этой европейской точки зрения индейцам и были навязаны трудовые повинности.

Индейцы работали на испанцев, на колонизаторов. Формы труда со временем менялись. В первые десятилетия, как уже говорилось, энкомендеро и губернаторы требовали не только подати, но и обязательный труд. Уже к середине XVI века из-за резкого сокращения численности индейского населения пришлось искать альтернативы для более эффективного использования дефицитной рабочей силы. Через систему репартимьенто, контролируемую гражданскими властями вице-королевства, труд индейцев перераспределялся в пользу большего числа испанцев, ограничивая тем самым привилегии энкомендерос. На основе древних мезоамериканских традиций были введены обязательные трудовые повинности для общин на ротационной основе и с учетом прежних доколониальных территориальных единиц. Официально труд по репартимьенто предназначался для «общественно полезных работ», но это определение было достаточно размытым, чтобы охватывать все потребности испанцев в обмен на символическую плату. Индейцы, задействованные в репартимьенто, строили города, служили носильщиками (тамемес), работали в шахтах, обрабатывали земли на расширяющихся поместьях (асьендах), пасли скот, занимались домашним обслуживанием, умирали в войнах за своих хозяев или, спасая их от наводнений, погибали на дренажных работах.

Репартимьенто, в отличие от доколониальной системы куатекиль, не признавал и не использовал профессиональную специализацию труда, существовавшую в общинах. По сути, все выполняли одно и то же или, точнее, то, что требовалось в конкретный момент. Хотя для набора работников использовались каналы внутренней организации общины, сам труд применялся индивидуально и строго в соответствии с текущими нуждами. При обязательных работах индейцы превращались лишь в механическую рабочую силу, использовавшуюся одинаково на любых работах, цели которых определялись испанцами и служили исключительно их интересам.

Существовал также так называемый свободный труд, хотя для индейцев эта «свобода» была вынужденной из-за множества обстоятельств колониального господства. Испанские асьенды нуждались в рабочей силе, которую не могла полностью обеспечить система репартимьенто, особенно по мере стремительного сокращения численности индейского населения. Землевладельцы нанимали батраков и вступали в конфликты (а нередко и в сговоры) с индейскими губернаторами, градоначальниками и судьями по поводу репартимьенто, добиваясь того, чтобы их пеоны не были обязаны отрабатывать трудовую повинность в других местах. Предприятия и мельницы также нуждались в постоянных рабочих. Условия труда там были настолько тяжелыми, что туда нанимали даже заключенных, отбывавших наказание. В домашнем хозяйстве использовали как рабов, так и свободных индейцев, называемых набориос. В шахтах и на плантациях работали наемные индейцы, почти всегда под контролем надсмотрщиков, которые принадлежали к смешанным расовым группам, преимущественно мулатов и метисов. Индейцы-набориос, как и пеоны на асьендах, вскоре оказывались прикованными к своим хозяевам пожизненно из-за долгов, которые они не могли погасить, поскольку сами землевладельцы предоставляли им займы с кабальными условиями.

В Мехико индейцы быстро освоили испанские ремесла. Они выполняли их с большим мастерством и вписали в собственные формы организации: ремеслам обучались в кругу семьи, а специализация сохранялась по районам. Их уровень был настолько высок, что испанские ремесленники начали защищать свои интересы, объединяясь в гильдии, из которых индейцы были исключены или, по крайней мере, не имели возможности достичь статуса мастера.

Обнищание и чрезмерная эксплуатация общин привели к тому, что многие индейцы покидали их, пытаясь выжить как свободные рабочие. Бремя податей и принудительного труда, произвольно навязываемые внеочередные обязательства, постоянные злоупотребления со стороны как индейских, так и испанских властей сочетались с утратой общинных земель, захватываемых латифундиями, и с низкими ценами, по которым оплачивалась продукция индейцев. Общины, остававшиеся пространством, в котором сохранялись индейская идентичность и уклад, постепенно теряли возможность содержать всех своих членов.

Потеря земель стала ключевым ограничением для общин в оккупированной Мексике – «полезной Мексике» с точки зрения колониальной эксплуатации. Асьенды стали главным инструментом этой эксплуатации. Изначально они предназначались для производства продуктов, введенных колонизаторами: пшеницы, сахарного тростника, скота и других менее значимых культур и продуктов. Однако вскоре у индейцев отобрали и важнейшие мезоамериканские культуры, такие как кукуруза и агава, а контроль над рынком этих продуктов оказался в руках латифундий. Огромные земельные массивы, накопленные ими, разумеется, были первоначально изъяты у индейских земель. В ответ на ненасытность латифундий были установлены границы земель, отведенных общинам, но в крайне ограниченном виде и без учета роста населения. Когда к середине XVII века индейское население начало восстанавливаться, дети в общинах рождались уже скорее как пеоны при асьендах, чем как сельские общинники. Кроме того, даже земли, официально закрепленные за общинами, становились объектом посягательств со стороны асьенд и часто захватывались силой или с молчаливого согласия губернаторов и индейских касиков, некоторые из них и сами стали землевладельцами. Стремительное развитие животноводства также наносило ущерб общинам: конфликты из-за того, что скот уничтожал индейские посевы, не прекращаются с XVI века и по сей день.

Земля сменила не только владельцев, но и назначение. Пшеница вытеснила кукурузу и другие традиционные культуры мильпы с лучших земель. Вода для полива доставалась испанским посевам, а не индейскому земледелию. Крупный рогатый скот, лошади, овцы и козы заняли территории, ранее использовавшиеся под сельское хозяйство, а леса вырубались в два счета. На плоскогорьях эрозия усиливалась параллельно с испанской оккупацией, неутолимой в своей жадности к древесине для строительства, дровам для домашних очагов, строительным лесам для шахт и топливу для самых разных нужд. Многие земли асьенд оставались необработанными как символ чести и богатства латифундий потомственных владельцев. Огромные площади засаживались только агавой. Производство пульке было сосредоточено в руках испанских асьенд, но потребляли его индейцы: в 1749 году было запрещено сажать агаву на землях общин. Были также завезены виноград, олива и индиго, но без заметного успеха, за исключением некоторых небольших районов.

Расширение асьенд и стремление избежать наиболее тяжелых форм колониального гнета вынудили многие общины уходить в отдаленные и труднодоступные районы, которые справедливо получили название «регионы-убежища», по терминологии Агирре Бельтрана. Однако даже там с течением времени индейцы вновь сталкивались с угрозами и захватами своих земель.

Монахи, выступавшие против энкомьенд (в частности, потому что им самим было запрещено быть энкомендеро), никогда не возражали против расширения асьенд, даже если это происходило в ущерб индейским общинам. Церковь стала крупнейшим землевладельцем Новой Испании, а иезуиты – самыми успешными и предприимчивыми владельцами латифундий. Духовные пастыри индейцев присматривали не только за душами, но также за стадами и посевами, принадлежащими этим же пастырям.

Торговля также была одним из инструментов эксплуатации индейцев. В первые годы колониального правления именно индейцы должны были обеспечивать города продовольствием, не только выплачивая подати натурой, но и продавая необходимые продукты. В 1579 году каждую индейскую семью обязали выращивать по двенадцать кур и шесть индеек, чтобы гарантировать поставки яиц и птицы для испанцев. Выращивание фруктов и овощей с чинамп на юге долины предназначалось для потребления в Мехико. Градоначальники наживались на индейцах, давая им аванс в виде ничтожной суммы за будущий урожай, который позже продавали по реальной рыночной цене, или наоборот, продавали им испанские товары, в которых те либо действительно нуждались, либо были вынуждены покупать против своей воли (известен случай, когда у индейца нашли двенадцать пар новых сапог, которые его заставили купить). Введение денежной экономики, на которой так настаивали колониальные власти, добавило еще один инструмент к целому арсеналу эксплуатации: товарный обмен всегда происходил в пользу испанцев. А если у кого-то из колонизаторов пробуждалась совесть, всегда находился кто-то вроде испанского хрониста Лопеса де Гомара [95], способный ее успокоить следующими словами:

Им дали животных, чтобы они не носили тяжести; дали шерсть, чтобы они одевались, и мясо, которого у них не было. Научили пользоваться железом и свечами, чтобы их жизнь улучшилась. Дали им деньги, чтобы они знали, что покупают и продают, что должны и что имеют. Научили их латыни и наукам, что гораздо ценнее всего серебра и золота, что у них отняли, ибо грамотность делает их настоящими людьми, а от серебра пользы мало, да и не для всех. Так что им повезло быть завоеванными, а еще больше – стать христианами.