Если сила была первым и последним ресурсом для обеспечения господства, то религия стала его неразлучной спутницей – как из-за идеологического оправдания завоевания и колонизации, так и из-за роли, которую духовенство и церковная иерархия сыграли в практическом контроле над индейским населением. Церковь имела гораздо более важную колонизаторскую функцию, чем армия, по крайней мере до последних десятилетий XVIII века.
Историки обычно выделяют первый период миссионерской деятельности в Новой Испании, который закончился около 1570 года. Это эпоха «духовной конкисты», проведенной нищенствующими орденами: францисканцами, доминиканцами и августинцами. Религиозные деятели взяли на себя задачи умиротворения и спорили между собой и с военными и гражданскими колонизаторами за контроль над индейцами. Тогда стало очевидным глубокое противоречие между духовными целями Конкисты и ее материальными интересами. Монахи сражались на разных фронтах: стремились изолировать индейцев от морально пагубного влияния испанцев; осуждали злоупотребления энкомендерос; создавали школы для формирования новой индейской христианской и покорной элиты, делая ставку на выживших детей индейской знати; а некоторые, как отмечал французский историк Робер Рикар [85], мечтали основать аборигенную церковь с индейскими епископами и священниками. Некоторые даже надеялись воплотить здесь утопию – истинное Царство Божье на земле. Однако всё это не делало миссию по евангелизации тенденцией, которая отрицает саму суть колонизации. Это была не альтернатива колонизации, а лишь другие способы и иерархии ценностей осуществлять колониальное господство. Ведь и для них индейцы оставались существами низшего порядка, вечными несовершеннолетними, душами, которые нужно спасать даже вопреки им самим и любыми доступными средствами (включая насилие), поскольку все средства считались легитимными ради таких высоких целей. Первые индейские молодые христиане были обязаны доносить на «идолопоклонство» своих соплеменников и участвовали в разрушении идолов.
И для религиозных деятелей выполнение своей миссии требовало эффективного контроля над индейским населением, так же как и для завоевателей, стремившихся к более осязаемым, немедленным мирским выгодам. Хотя общины формально подчинялись власти короля, на деле они находились в гораздо большей степени под прямым контролем монахов. Чувство собственности миссионеров по отношению к индейцам стало настолько абсолютным, что иногда они могли использовать «своих» индейцев как ударную силу, чтобы изгнать монахов других орденов, посмевших обосноваться на территориях, которые первые считали своими собственными охотничьими угодьями, пусть даже это была охота за душами. В этих внутренних конфликтах присутствовали и менее благочестивые мотивы, например пользование десятинами и разными личными услугами индейцев. Чтобы получать эти мирские выгоды, религиозные деятели не чурались применять насилие: Церковный совет 1539 года был вынужден запретить монахам арестовывать и пороть индейцев.
Работа, которую миссионеры навязали индейцам, охватывала самые разные виды деятельности. Они ввели новые культуры и техники земледелия по образцу Испании и обучили их разнообразным ремеслам, необходимым для жизни в Колонии и до того неизвестным в мезоамериканском мире. Одной из главных задач, возложенных на индейцев, было строительство церквей и монастырей, которые быстро множились по территории Новой Испании: монастыри-крепости во внутренних территориях индейских земель; роскошные церкви в городах и шахтерских поселках. Постоянно шли взаимные обвинения по этому поводу как между орденами, так и между светским и монашеским духовенством. В 1563 году монах Матурино Хильберти [86] обвинял даже самого Тату, епископа Васко де Кирогу [87], среди прочего в его увлечении строительством роскошного и бесконечного собора, что сильно вредило индейцам, живущим в районе озер Мичоакана. Индейцы восставали против чрезмерного труда, связанного со строительством религиозных зданий: Гибсон рассказывает, что в 1557 году жители Тескоко сожгли образ святого Августина и перешли к насилию против августинцев, которые собирались построить там монастырь, настолько же трудоемкий, насколько и монастырь в Акольмане. Индейцы требовали и добились возвращения францисканцев, которые, по-видимому, были менее претенциозны в своих архитектурных замыслах.
Для организации работы, сбора десятин, обеспечения вероучения и надзора за поведением новых христиан религиозные деятели активно вмешивались во внутреннюю жизнь общин. Они устанавливали ежегодные должности для обслуживания храмов, которые в какой-то мере опирались на ранее существовавшие формы местной организации; создавали братства, сильно отличающиеся от тех, что существовали в испанской республике, поскольку они не соответствовали профессиональным цехам, а несли ответственность за финансирование празднеств и предоставляли определенные гарантии своим членам, например покрытие расходов на христианское погребение. Часто под их контролем находились общественные кассы, которые собирали и отправляли индейские налоги и оставляли небольшую часть на чрезвычайные ситуации и внутренние праздники. Неудивительно, учитывая постоянное вмешательство монахов в дела общин, что они вскоре стали настоящими и единственными местными властями с почти неограниченными полномочиями назначать или смещать индейских чиновников как в гражданской сфере, так и в религиозной. За их властью встал суд святой инквизиции, проведенный впервые в 1536 году и окончательно закрепившийся – в 1571-м. Следует отметить, что в новохристианском обществе этот суд имел гораздо более широкую юрисдикцию, чем можно было бы предположить исходя из его церковного статуса.
В лучшие моменты первого периода миссионерской деятельности казалось, что возможно слияние достижений мезоамериканской и западной цивилизаций, как указывает Рикар, анализируя образовательную и исследовательскую работу францисканцев и их индейских учеников в Колехио Санта-Крус де Тлателолько. Но в самое ближайшее время эта затея была оставлена из-за враждебности со стороны короны и многих представителей самих нищенствующих орденов. Подобно проекту создания аборигенной церкви, возможный диалог цивилизаций прервался. Собор 1555 года запретил посвящать в сан индейцев, метисов и чернокожих, и лишь к середине XVII века начали появляться первые индейские священники, эпизодически, без собственного проекта и без доступа к церковной иерархии. Неумолимая реальность колониального порядка утвердилась без всяких уступок.
С другой стороны, следует учитывать, что христианизация носила поверхностный характер. По словам монаха Педро де Ганте [88], между 1524 и 1536 годами в Новой Испании было крещено пять миллионов индейцев. Только Мотолиния [89] утверждал, что крестил 400 тысяч. Последствия были предсказуемы и не остались незамеченными для самых проницательных. Об этом говорит монах Бернардино де Саагун: «Хотя проповедовали им более пятидесяти лет, если теперь предоставить их самим себе (индейцев), мне понятно, что менее чем за пятьдесят лет не останется и следа проповеди, которую им произносили».
Скромные результаты проповедей затрагивали и тех индейцев, которые получили наилучшее и наиболее твердое религиозное наставление: знаменитый вождь из Тескоко, бывший глава школы в Тлателолько, был признан виновным в распространении идолопоклонства и препятствовании торжеству святой веры и приговорен к смерти инквизицией.
В миссионерской деятельности религиозные деятели проповедовали не в наивном мире, а в обществах с формально устоявшейся религией, укоренившейся за века и глубоко переплетенной со всеми аспектами жизни. Существовали формальные сходства между некоторыми мезоамериканскими ритуальными практиками и христианскими церемониями. Некоторые видели в них следы первичной евангелизации, произошедшей за 1500 лет до прихода испанцев. Другие, в том числе Саагун, категорически отвергали такое предположение и настаивали на полном искоренении индейских религиозных идей и практик, какими бы схожими они ни казались с католическими. Эта позиция в конечном итоге и стала преобладающей. Однако на практике невозможно было избежать признания существования мезоамериканских религий и попыток их использовать как кратчайший путь к истинному обращению. Храмы и идолы уничтожались открыто: Сумаррага [90] сообщает в 1531 году, что таким образом было разрушено 500 храмов и 20 000 идолов. Но часто новые христианские храмы строились на тех же местах, где стояли древние разрушенные «куэс» [91], или возводились на пирамидах. Многие из больших святилищ, которые сейчас ежегодно привлекают множество паломников, находятся ровно там, где раньше стояли мезоамериканские храмы, куда стекались со всех концов странники. Это касается таких мест, как Тепеяк, Чальма, Амекамека, Чолула, и это лишь малая часть. Так что «идолы за алтарями» были чем-то большим, чем просто удачной метафорой.
В другом аспекте монахи были вынуждены признать танцы и песни, которые составляли неотъемлемую часть мезоамериканского ритуала. Конечно, менялись слова, вводились новые инструменты, ритмы и мелодии. Но «митотес» [92] продолжали (и продолжают) оставаться обязательным элементом религиозных празднеств.
В течение нескольких десятилетий религиозные деятели учили и использовали индейские языки для своих миссионерских задач, опасаясь тех, кто предчувствовал, что это приведет к сохранению прежних верований и искажению христианского послания. Науатль был привилегированным языком, и даже предлагалось повсеместное обучение ему, чтобы облегчить проведение проповедей по всей Новой Испании. В значительной мере современная науатлизация, наблюдаемая во многих регионах страны, является результатом скорее миссионерской деятельности, чем экспансии ацтеков. Использование индейских языков имело и другую цель: давало религиозным деятелям более эксклюзивный контроль над колонизированными, так как в целом именно они единственные владели языками побежденных. Возможность коммуникации становилась оружием контроля и господства.
Вместе с тем, территориальное разграничение доктрин и вообще миссионерской деятельности часто основывалось на административных единицах, существовавших до европейского вторжения. Это обеспечивало сохранение форм социальной организации на местном или региональном уровне, если миссионеры умели использовать их в своих целях. Даже отдельные мезоамериканские религиозные особенности, такие как существование местных божеств, нашли свое место в новой ситуации под видом святых покровителей, соответствующих каждому району, поселению или городу. Построенные часовни для почитания этих покровительственных образов становились важными ориентирами для сохранения общинной идентичности индейцев, которая усиливалась особенно тогда, когда более крупные социальные структуры были разрушены или утратили свое значение.
Постепенный отказ от первоначального миссионерского духа уже в последней трети XVI века сделал церковь в Новой Испании церковью господ. Как сказал Рикар:
То, что было основано, прежде всего и больше всего являлось испанской церковью, организованной по испанскому образцу, управляемой испанцами, в которой индейцам отводилась роль христиан второго сорта. В итоге поверх индейского христианства была наложена испанская церковь, и мексиканская церковь предстала не как порождение самой Мексики, а как продукт метрополии, нечто пришедшее извне, чуждая структура, наложенная на индейское сообщество; это не была национальная церковь – это была колониальная церковь, ведь Мексика была колонией, а не нацией.
Иезуиты, прибывшие в 1572 году, привнесли дух Контрреформации и сосредоточили свое внимание на креольском населении. Светское духовенство постепенно вытесняет монашеские ордена, а нищенствующие ордена направляются облегчать и закреплять колонизацию огромных территорий северных провинций. Нередки случаи, когда монахи обогащаются, снимают хабиты [93] и возвращаются в Испанию. Церковь вскоре становится крупнейшим латифундистом Новой Испании, особенно выделяются в этом отношении иезуиты вплоть до их изгнания [94]. Постепенно образ миссионера перестает ассоциироваться с образом защитника или, по крайней мере, прекращает быть для индейца «меньшим злом». Отчуждение между индейцами и религиозными деятелями доходит до разрыва и открытой вражды. Тем не менее происходят восстания против изгнания иезуитов, которые подавляются с необычайной жестокостью. Церковь, в разных своих проявлениях, оставалась до самого конца колониального периода ключевым институтом контроля над индейцами.