До европейского вторжения каждый из народов, населявших территорию, которая сегодня называется Мексикой, имел собственную, четко определенную социальную и культурную (этническую) идентичность. Даже в последние десятилетия экспансии мешиков не существовало представления о подчиненных народах как о людях более низшего порядка или принципиально иных. Признавалось различие между кочевыми племенами севера, которых в целом называли «чичимеками» – термином с очевидным уничижительным оттенком. Однако даже в этом случае факт происхождения самих ацтеков от кочевников не позволял считать эти народы естественно низшими.

Индеец как понятие – это продукт установления колониального режима. До вторжения не существовало «индейцев», были отдельные народы с собственной идентичностью. Колониальное общество, напротив, основывалось на жестком разделении, противопоставлявшем и различавшем два непримиримых полюса: испанцев (колонизаторов) и индейцев (колонизированных). В рамках этой схемы особенности каждого из покоренных народов отходили на второй план и утрачивали значение, потому что единственное важное различие заключалось в делении всех их на «других», то есть на не-испанцев. В первые годы колониальной эпохи Новая Испания мыслилась как общество, состоящее из двух республик: республики индейцев и республики испанцев. Каждая из них подчинялась разным законам, которые определяли и регулировали их внутреннюю жизнь и формы взаимодействия между собой. Отношения между ними, разумеется, не строились на равных, ведь речь шла о доминирующем обществе, считавшем себя превосходящим во всех отношениях, с одной стороны, и о республике индейцев, которая, соответственно, определялась как низшая, ― с другой. Вице-король дон Луис де Веласко [71] писал в 1559 году:

Две республики, из которых состоит это королевство – республика испанцев и республика индейцев, – по своему управлению, развитию и стабильности пребывают в постоянном противоречии и конфликте, ибо сохранение первой всегда представляется как угнетение и уничтожение второй [цитируется по Гибсону].

«Естественный порядок», постулируемый Фомой Аквинским [72], прекрасно подходил в качестве идеологического обоснования неравенства, подчинения и эксплуатации «жалких слуг» – колонизированных, то есть индейцев. Категория «индеец» с самого начала несет в себе клеймо позора: она означает состояние естественного, неоспоримого и неизбежного унижения, ведь в том идеологическом климате понятие «естественное» воспринималось исключительно как не поддающийся сомнению замысел божественного провидения. Индейцы (каскан или майя, отоми или ацтек) считались заведомо низшими по отношению к белому христианину-европейцу, и эта низшая позиция предопределяла их подчиненное положение в обществе: им отводилась роль «смиренных и необходимых ног Республики». В изумлении от открытия «другого» сначала велись споры о самой человеческой природе индейцев, а как только она была признана, начали разрабатываться нормы и накапливаться практики, которые превращали презумпцию низости индейца в его реальное социальное принижение в рамках колониального порядка.

В некоторых ключевых аспектах индейцы воспринимались не столько как низшие существа, сколько как само воплощение зла. Особенно ярко это проявлялось в отношении их религиозных воззрений и практик, которые приписывались прямому вмешательству дьявола. Считалось, что дьявол либо с незапамятных времен господствовал на этих богом забытых землях, либо своей хитростью сумел извратить плоды первоначальной евангелизации, которую иногда приписывали самому апостолу Фоме, отождествляемому с фигурой Кетцалькоатля. В любом случае «идолопоклонство» индейцев воспринималось не только как признак их природной неполноценности, но и как проявление абсолютного зла. Если по отношению к индейцу, как к низшему подданному, король был обязан проявлять отеческую заботу, то индейца, находящегося во власти дьявола, следовало преследовать, карать и подавлять. Это двойственное восприятие колонизированного позволило задействовать весь арсенал репрессивных мер, для того чтобы подчинить этого нового персонажа ― индейца, той роли, которая была ему отведена в колониальном обществе.

Бесконтрольное включение различных мезоамериканских народов в общую категорию «индейцев» привело к ряду процессов, которые фактически свели на нет многие из их уникальных особенностей и привели к их нивелированию внутри индейских общин, гораздо более выраженному, чем это было в доколониальной Мексике. Были уничтожены высшие уровни социальной организации мезоамериканских обществ – те, что соответствовали государствам, поместьям и более крупным этническим объединениям, выходящим за рамки местной общины. Физическому уничтожению подверглись во многих случаях представители правящих слоев: жрецы и мудрецы, военные и политические вожди. Лишь в пределах местной общины смогли выжить некоторые старые формы власти, теперь уже опосредованные и поставленные на службу интересам колонизации. В первые десятилетия колониальной эпохи территориальные единицы бывшей «империи» ацтеков, определявшиеся через центр и периферию, еще использовались для сбора дани и организации принудительного труда посредством репартимьенто [73], а также c целью закрепить границы пребывания для новообращенных в христианство. Однако позднее эти деления утратили свое значение, и местная община осталась единственным социальным пространством, где было возможно сохранение каких-либо элементов мезоамериканской цивилизации[74].

Постепенно прежняя социальная стратификация индейского мира начала растворяться в сглаженном социальном пространстве, где преобладал нижний уровень, тот, который ранее занимали масеуали и субмасеуали [75]. Безусловно, в некоторых общинах продолжали существовать вожди (касики) и старейшины, превращенные в посредников колониальной власти, признанные легитимными властями и с определенными привилегиями, которые многие из них использовали для личного обогащения. Однако исторически эта группа имела только два пути: либо ассимилироваться и пополнить ряды метисов, отказавшись от своей индейской идентичности, либо утратить значение как группа посредников, потерять внутренний авторитет и слиться с массой индейцев общин, разделяя их судьбу. Тенденция к социальному уравниванию индейцев была неизбежной в условиях колониального порядка.

Многие меры индейской политики целенаправленно стремились достичь этого уравнивания. Запреты и обязанности, по крайней мере в букве закона, устанавливались одинаково для всех индейцев: подати, обязательный труд, установление границ земель, переселение жителей, организация общин, предписания в одежде, религиозные обязанности и так далее. На практике, конечно, навязывалась иная реальность, но стремление колониального общества заключалось, без сомнения, в том, чтобы сформировать единое, четко очерченное целое, охватывающее эту социальную категорию, которую по ошибке и из-за невежества с тех пор называли «индейцами».

Организация колониального общества мыслилась определенно двойственной, в которой одним – индейцам – отводилась главная роль служить и обогащать других – испанцев. Однако с самого начала этого порядка пришлось признать существование непредусмотренных групп. Сначала появились черные рабы, завезенные из Африки, которые превращались в проблему, когда убегали и становились «симарронами», скрывавшимися в отдаленных поселениях и совершавшими набеги, угрожая дорогам и торговле. Вскоре появились метисы и касты [76]– это неудобное, но необходимое смешение, которое сформировало «чернь» городов и также бесцельно скиталось по стране без закона и порядка. Несмотря на тщательно продуманные попытки классифицировать касты и определить для каждой из них четкое место в сословной иерархии колониального общества, те, кто не были ни испанцами (пиренейцами и креолами), ни индейцами, так и не получили точного положения в обществе, основанном на жесткой дихотомии: колонизаторы и колонизированные.

Хотя формально касты определялись по процентному содержанию различных кровей (американской, африканской и европейской), которые имели их представители, в реальности принадлежность к той или иной группе определялась скорее социальными, чем биологическими критериями. Несомненно, значительное количество расовых метисов, рожденных и выросших в индейских общинах, считались индейцами. Точно так же многие индейцы без примеси других кровей, покинув свои родные общины и став наемными рабочими или свободными трудящимися, нередко переходили в разряд метисов. Некоторых метисов принимали за креолов, и переход из одной социальной группы в другую зависел гораздо меньше от степени «чистоты крови», чем от других социальных факторов, среди которых особую важность имело богатство. Нищие испанцы составляли часть «черни», перепутываясь с кастами. На плантациях, в шахтах и мануфактурах мулаты и метисы часто становились надсмотрщиками и управляющими, контролировавшими и принуждавшими к труду рабов и индейцев. Если провести точный анализ, который еще предстоит осуществить, можно было бы определить принадлежность членов каст – в зависимости от региона и эпохи – к одному из двух фундаментальных миров, из которых складывалось колониальное общество: либо к индейцам, либо к испанцам. Это не означает игнорировать реальные (социальные и культурные) различия, отделявшие их друг от друга, но позволяет понять их участие в обществе Новой Испании через призму основной дихотомии колониального порядка, от которой они не могли уйти. К этому вопросу – отсутствию в Новой Испании настоящего «метисного» общества, которое представляло бы собой подлинное слияние цивилизаций Мезоамерики и Запада, – я еще не раз вернусь позже.