Господство одного народа над другим – это не феномен, отсутствовавший в доколониальной Мексике. Подчинение, основанное на военной силе, было во многих регионах и в разные исторические периоды. Хотя это происходило не всегда и не повсеместно. Согласно имеющимся свидетельствам, например, в центральном районе майя в период классического расцвета, который завершился к концу IX – началу X века, нельзя говорить о наличии имперского господства. Археолог Альберто Рус [60] отмечает, что разнообразие местных стилей, обнаруженных в этом регионе, является результатом автономного развития культуры майя внутри независимых государств-городов. Позднее, по словам того же автора, расцвет города Чичен-Ицы основывался не на военном господстве, а на торговле, в том числе внешней. Вместе с тем, в центральных долинах воинственность становится важной чертой социальной организации лишь после падения Теотиуакана – в конце VII или начале VIII века.

Тем не менее на момент европейского вторжения, несомненно, существовала мощная структура господства, которая подчиняла множество разбросанных по центру и югу страны народов, контролируемых Тройственным союзом [61] под гегемонией мешиков [62]. Ацтекский милитаризм усилился и утвердился в Теночтитлане начиная с четвертого десятилетия XV века, во время правления Ицкоатля [63]. Фигура Тлакаэлеля, занимавшего должность сиуакоатля (тот, кто разделяет власть с верховным правителем Уэй Тлатоани), при трех последующих правителях мешиков, по-видимому, играла ключевую роль: он был реальной силой за императорским троном и продвигал реформы в интересах военной аристократии. Тлакаэлель олицетворял направление, отличное от того, которое представлял Несаулькойотль [64], правитель Тескоко. После поражения этого города новые союзники Тескоко и Теночтитлан завоевывают Аскапоцалько [65], и именно тогда начинаются преобразования, изменяющие общество мешиков и выдвинувшие военную элиту на ведущие позиции. Австрийский антрополог Фридрих Катц [66], например, указывает, что воины получают землю побежденного Аскапоцалько, тогда как масеуали, простой народ, ничего не получает. Общество мешиков утрачивает демократичность: выборщики Уэй Тлатоани, которые прежде были представителями кальпулли [67], теперь происходят из военной аристократии. Для оправдания этих перемен переписывается история, сжигаются древние пиктографические книги, а взамен создаются новые, в которых ацтеки изображаются как избранный народ, народ Солнца. Всё это, очевидно, составляет новую ситуацию в Мезоамерике, судьба которой остается предметом спекуляций, поскольку процесс был резко прерван падением Теночтитлана под натиском испанцев.

Несмотря на то что власть мешиков, возможно, была уникальным явлением и, следовательно, не позволяет делать обобщения относительно форм господства в доколониальной Мексике, это случай, задокументированный наилучшим образом, который дает исследовать некоторые черты, помогающие понять смысл и особенности господства в доколониальном мире. Первая цель ясна: сбор дани. Народы, подчиненные мешикам, регулярно выплачивали дань, которая в основном оседала в городах Тройственного союза. Часть ее могла приносить пользу другим городам Мексиканской долины, находившимся в двойственном положении: с одной стороны, они были подчиненными, с другой – союзниками в силу обстоятельств.

Стоит подчеркнуть одну особенность системы сбора дани: товары и продукты, требуемые от каждого подчиненного народа, как правило, уже производились локально до установления ацтекского господства. Покоренные города были вынуждены либо производить больше, либо потреблять меньше, чтобы выплатить установленную для них дань. Такая форма изъятия богатства вела к обнищанию подданных народов, но тем не менее не влекла за собой радикального изменения их производственных систем: они продолжали производить то же самое и теми же методами, но обязаны были отдавать часть своего труда. Возможно, были и исключения, когда некоторые подчиненные народы вынуждались к производству того, чего ранее не производили, но в целом всё свидетельствует об обратном, в том числе потому, что разнообразие экологических ниш, которые занимали эти народы, позволяло отдавать дань разнообразными продуктами. Это, в свою очередь, давало господствующим городам доступ к широкому спектру благ, которых не мог предоставить их собственный природный ареал. Но факт того, что товары, производимые разными народами, имели ценность и становились желанными для других, возможно живущих в другой экологической зоне, указывает на нечто более важное: на принадлежность всех этих народов к одной и той же цивилизации. Именно это делает разные локальные производства совместимыми и, следовательно, устраняет необходимость менять то, что можно было бы назвать «производственными линиями» подчиненных народов, чтобы адаптировать их дань к потребностям господствующего общества. Это говорит о том, что отношения господства между народами, разделяющими одну и ту же цивилизацию, как это было в Мезоамерике, ведет не к замещению или отказу от существующих производственных практик, а лишь к обнищанию населения или к увеличению объемов производства для компенсации изымаемой дани. Не возникает ситуации несовместимости между тем, что производится (и является частью собственной культуры), и тем, что уплачивается в виде дани.

Стоит напомнить, чтобы еще раз подчеркнуть вышесказанное, что одной из общих обязанностей, наложенных ацтеками на покоренные ими регионы, было требование организовывать регулярные рынки для обеспечения торговли местными продуктами. В отдаленных провинциях, например на границе с майя, подчиненные народы иногда даже не платили дань. Их обязанностью было предоставлять людей для военных лагерей, кормить войска и обеспечивать возможность торговли. Торговцы занимали важное место в ацтекском обществе. Помимо своей основной функции, они также выполняли роль своеобразной разведки, передававшей информацию в военных и, конечно же, в коммерческих целях. Мне не известно ни одно исследование, которое бы ставило перед собой цель сравнить объемы поступлений от сбора дани и от торговли в Теночтитлан, однако социальная значимость торговцев и широта маршрутов, которые они проходили, вплоть до выхода за пределы мексиканского господства, позволяют предположить, что торговая деятельность имела, по крайней мере с экономической точки зрения, не меньшую важность, чем сбор дани. Не кажется необоснованным и утверждение, что многие завоевательные войны стремились открыть торговые пути даже в большей мере, чем навязать выплату дани. В любом случае неоспоримая значимость торговли также подтверждает тезис, озвученный в предыдущих абзацах, а именно совместимость производственной деятельности народов, находящихся на одном и том же цивилизационном горизонте.

Военное присутствие мешиков в регионах, находящихся под их властью, также обладает чертами, которые помогают понять природу форм господства в доколониальную эпоху. В некоторых местах существовали постоянные военные лагеря, но во многих других их не было, и туда лишь направлялся калпишки – чиновник, ответственный за сбор дани. Некоторые народы участвовали в военных кампаниях Тройственного союза, предоставляя воинов, за что получали часть трофеев. Существовали механизмы косвенного политического контроля. Сохранялись местные правители и внутренняя структура власти, но с наложением определенных ограничений, которые Катц резюмирует так: назначение новых правителей должно было утверждаться государством мешиков. Объявление войны или заключение мира также были прерогативой ацтеков, и, наконец, в городах Мексиканской долины именно мешики принимали решения по вопросам ирригационных работ. Частым приемом для укрепления ацтекского господства был династический брак между представителями соответствующих правящих элит, что создавало новые формы лояльности, основанные на отношениях, отличных от тех, которые держались на прямом военном подчинении. Кроме того, стоит подчеркнуть, что ацтеки не основывали постоянных поселений в регионах, которые завоевывали. Единственными исключениями, по словам Каца, были приграничные территории с народами пурепeча и майя.

Чтобы получить более полное представление по этой теме, необходимо упомянуть некоторые религиозные аспекты господства, поскольку в мезоамериканском мире религия активно присутствовала во всех сферах жизни. В завоевательных войнах не было компонента религиозной борьбы в том смысле, что не ставилось целью навязать побежденным религию победителей. Даже ацтекская религия после реформ Тлакаэлеля сохраняла гибкость и способность к заимствованию, что позволило ей в короткие сроки включить божеств покоренных народов в собственный пантеон. Чтобы показать навязанное господство в религиозном смысле, в Великом храме (теокалли) в Теночтитлане имелось специальное место для хранения священных изображений божеств побежденных народов, что-то вроде тюрьмы для божественных пленников. Местные культы не запрещались и не преследовались, существование соответствующих богов не отрицалось, однако ацтеки стремились отразить и в этой сфере превосходство своих собственных божеств. Тем не менее не существовало ничего похожего на миссионерский дух, направленный на обращение покоренных в религию победителей. Были разве что поздние попытки ввести культ Уитцилопочтли (наиболее характерного ацтекского бога) как еще одного из богов в политеистическом пантеоне других народов. Такой способ управления религиозными различиями, как часть системы господства, становится понятным, если учитывать, что все религиозные системы Мезоамерики являются результатом одного и того же процесса цивилизационного развития, в ходе которого на протяжении столетий и тысячелетий происходил постоянный контакт и взаимное влияние, что позволяет узнавать одного и того же бога у разных народов и в разные эпохи (Тлалок и Кетцалькоатль в Центральном плоскогорье – это Чак и Кукулькан у майя на полуострове Юкатан; бог-старик, бог огня, встречается в различных культурах – и это лишь наиболее известные примеры). Существуют общие схемы в основе представлений и религиозных систем мезоамериканских народов, делающие их совместимыми и не взаимоисключающими. Возможно, именно в этом контексте можно лучше понять комплекс практик, связанных с религией и войной, которые часто упоминаются для демонстрации «варварской» природы мезоамериканской цивилизации: речь идет, конечно же, о так называемых цветочных войнах [68] и ритуальных человеческих жертвоприношениях.

Сама идея о том, что два народа договариваются периодически вести сражения с целью захвата пленных для их последующего жертвоприношения по религиозным соображениям, может иметь смысл, только если рассматривать ее не как изолированный факт, который нужно объяснять сам по себе, а как часть целостной культурной системы, в которой обязательно участвуют оба народа. Необходимо, чтобы они разделяли схожие представления о вселенной и о трансцендентальных обязанностях человека, необходимых для поддержания космического порядка. Только тогда можно понять и принять ритуал, который регулярно завершается принесением в жертву некоторого количества, большего или меньшего, их лучших людей. Если бы этого общего понимания не существовало, «цветочная война» была бы войной насмерть, ведь тогда смерть имела бы больше смысла на поле боя, чем в храме врага. Общий культурный фундамент мезоамериканской цивилизации создавал то пространство общих идей, которое делало приемлемым то, что сегодня, с внешней точки зрения, кажется непостижимым.

Отметим еще два нюанса, чтобы закончить это обобщенное описание форм господства в доколониальной Мексике. Во-первых, различные мезоамериканские народы одинаково вели войны. У них было схожее оружие, и военное превосходство определялось численностью участников с каждой стороны, а не мощностью используемого вооружения. Начиная с определенного уровня демографического развития и при наличии относительно благоприятных географических условий, народы региона могли обладать достаточной военной силой, чтобы противостоять любому нападению. Об этом свидетельствует существование теократий внутри территории, формально контролируемой ацтеками, вплоть до момента испанского вторжения. Второй аспект касается языковой политики, которую проводили мешики по отношению к покоренным народам, говорившим на языках, отличных от науатля. Не предпринималось никаких попыток навязать язык победителей. Науатлизация не входила в цели господства над другими народами.

За этими фактами, как и в случае с религиозной политикой, стоит определенное представление о «другом» (других народах, врагах или союзниках, покоренных или нет), которое не основано на восприятии их как естественно и абсолютно неполноценных. Более того, культурные различия между народами не используются для оправдания господства, потому что, если бы это было так, предпринимались бы разнообразные усилия, чтобы «оцивилизовать» побежденных. Но мы наблюдаем нечто иное: признание их образа жизни, их систем производства, религиозных верований, форм правления и языка. Ничего из этого не рассматривается как подлежащее устранению или исключению, напротив, всё это совместимо с системой и целями господства. Общая цивилизация делает возможным подчинение одного народа другому, и это не влечет за собой отрицания побежденного народа и не делает его культуру нелегитимной.

Колониальная система, установленная испанцами, имела совершенно иную природу по сравнению с формами господства, известными до того времени в Мезоамерике. В доминирующей западной идеологии, особенно ярко выраженной в Испании из-за всё еще свежего опыта Реконкисты против арабов [69], подчинение других народов с культурами, отличными от европейской, воспринималось как неоспоримое право, вытекающее из обязанности распространять христианскую веру по всему свету. Этот миссионерский импульс был особенно силен в католических странах в годы вторжения, поскольку христианство переживало раскол, вызванный Реформацией Лютера [70]. Папство в то время активно поощряло завоевательные походы, понимаемые как освободительные крестовые походы. В такой атмосфере представление о «другом» неизбежно предполагало его естественную неполноценность, вплоть до сомнений или откровенного отрицания его человеческой сущности, то есть, в тогдашней терминологии, отсутствия обладания бессмертной душой.

Эта идеологическая концепция хорошо совпадала с менее духовными интересами европейской колониальной экспансии. Она представляла собой последовательный метод аргументации, оправдывающий стремление к получению драгоценных металлов, пряностей, территорий и подчиненной рабочей силы, способной быстро обогатить метрополии. Причем подавалось это как противостоящая неверным религия, которая позволяла объединять народ под знаменем единой христианской цивилизации, и как единственная возможность спасения. Принятая колонизатором идея своего природного превосходства не ограничивалась лишь убежденностью в истинности исповедуемой веры. Она неизбежно вела к утверждению превосходства и во всех остальных сферах жизни. Материальные стремления, представления о прогрессе и человеческой деятельности, все критерии различения добра и зла, желательного и недопустимого, правильного и неправильного (в мышлении, действиях, поведении) – всё это составляло единое целое, которое в своей совокупности провозглашалось как нечто более высокое. И даже как единственно возможное наивысшее, поскольку считалось единственно истинным.

В этом идеологическом контексте, усиленном более эффективной технологией ведения войны и установления господства, чем та, которой располагали мезоамериканские народы, и поставленном на службу проекту, радикально отличавшемуся от целей доколониальных форм господства, становится очевидно, что структура власти, навязанная испанцами, а также сопутствующая система культурного контроля, внедренная в колониальное общество, представляли собой новую форму господства, ранее невиданную на этих землях как по своим методам, так и по последствиям. Отличие от прежних форм подчинения было радикальным.

Колониальный порядок, исключающий по своей природе. Он основан на несовместимости культуры колонизированного с культурой колонизатора. Цели колонизации достигаются лишь постольку, поскольку колонизированный изменяет свой образ жизни, подстраивая его под нужды и интересы колониального проекта. Однако эти необходимые изменения ведут не к включению колонизированного в господствующую культуру, а лишь к его адаптации к новому порядку в роли побежденного, колонизированного. Это различие соблюдается, потому что именно в нем заключается оправдание колониального господства.

Исключение означает, что в культуре порабощенного народа не признается ее собственная ценность. Это отвергнутая, несовместимая культура. Колонизированного подчиняют, не для того чтобы отнять у него то, что он делает или производит, а для того чтобы он делал или производил что-то другое. В этом заключается глубокое различие между колониальным порядком, навязанным в XVI веке, и прежними формами господства. В новом подчинении отрицается «другой». Его культура и его проект становятся несовместимыми, несуществующими. Установленная система культурного контроля ясно демонстрирует это исключение как результат навязывания другой цивилизации.