Один из моментов, особенно удивляющих иностранных, прежде всего латиноамериканских, гостей в Мексике, – это заметное присутствие индейского образа в официальной культуре. Несомненно, именно Мексиканская революция 1910 года возвысила образ индейца до одного из главных символов национализма. Позже мы рассмотрим другую сторону этой медали: государственную политику по отношению к живым индейцам, то есть индихенизм. Сейчас же важно подчеркнуть: идеологическое возвышение индейского сделало его видимым в публичной сфере, но под контролем государства.

Искусство, поддерживаемое революционными правительствами, особенно в 1920–1940-е годы, приобрело выраженно националистический характер. Возникла необходимость обратиться к корням. Народный характер Революции, всё еще ощущавшийся в те годы, привел к поиску идентичности через историю, доходя до доколониального прошлого, чтобы затем вернуться обратно и легитимировать культуру народа. Пусть и не всю, а лишь ту ее часть, что была эстетически привлекательной: пасторальная жизнь крестьян, народные ремесла, фольклор. В музыке, танце, литературе и изобразительном искусстве тема индейского предоставила богатейший материал для создания масштабного националистического течения под эгидой государства.

Сотни квадратных метров фресок украшают государственные здания по всей стране. Они есть в правительственных дворцах и учреждениях, на рынках и в больницах, в школах, библиотеках, фабриках и мастерских. И в них образ индейца практически обязателен: редко обходится без аллегории доколониального мира, который часто становится основой или прологом к сценам современности и будущего. Есть место и для изображений перехода от «мудрого и счастливого» прошлого к ужасам Конкисты и рабства, и для красочных обрядов современных индейцев. Люди со смуглыми лицами, высокими скулами и раскосыми глазами занимают центральное место в мексиканском мурализме [46] наряду с героями революции. Кодексы доиспанской цивилизации словно оживают в работах Диего Риверы [47], пересказывая историю по-новому, в духе Мексиканской революции. Таким образом, художники-националисты стали своеобразным воплощением нового Тлакаэлеля – государственного жреца эпохи ацтеков, занимавшего пост сиуакоатля [48] и приказавшего уничтожить старые книги, чтобы написать новые, которые расскажут «более славную» историю мешиков, народа солнца.

Другим важным инструментом индейского возвышения стали музеи, присутствующие почти во всех столицах штатов и во многих других городах. Лучший и самый известный пример – Национальный музей антропологии в парке Чапультепек, в престижном районе Мехико. Архитектура музея в мельчайших деталях отражает идеологию возвеличения доколониального прошлого и одновременно, его разрыв с настоящим. Пропорции, сдержанный стиль фасадов, простор вестибюля и внутреннего двора, изысканная торжественность отделки отсылают и к чертам мезоамериканских городов, и, неожиданно, к христианским храмам: вход с хорами и решетками (вестибюль), большой центральный неф (двор) с боковыми капеллами (экспозиционные залы), венчаемый главным алтарем, – зал мешиков с Камнем Солнца в центре[49].

Залы нижнего этажа посвящены археологии, часть из них двухуровневые. Зал ацтеков единственный не имеет мезонина и занимает больше пространства по сравнению с остальными. Верхний этаж с боковыми мезонинами – этнографический: он отведен под экспозицию о современных индейцах. Однако многие посетители туда не доходят, то ли из-за усталости, то ли из отсутствия интереса, чему способствует сама архитектура музея. Фраза, которую читает посетитель на выходе, высеченная на огромной внутренней стене фасада над входными дверями, точно резюмирует идеологическое послание музея и, в более широком смысле, главное намерение, с которым государство использует доколониальное прошлое: «Мужество и уверенность в будущем народы черпают в величии своего прошлого. Мексиканец, взгляни на себя в зеркало этого величия. Чужеземец, убедись в единстве человеческой судьбы. Цивилизации уходят, но в людях навсегда останется слава тех, кто сражался за то, чтобы их воздвигнуть».

Присутствие индейского на стенах, в музеях, скульптурах и археологических зонах, открытых для публики, – это прежде всего присутствие мертвого мира. Мира уникального, выдающегося, но мертвого. Официальная риторика в языке изобразительного искусства или музейной экспозиции восхваляет этот мертвый мир как источник происхождения современной Мексики. Это славное прошлое, которым мы вроде бы должны гордиться, которое уверяет нас в «высоком историческом предназначении» как нации. Хотя на деле никто никогда не объяснял, в чем, собственно, состоит логика этой уверенности. Живой индеец, живое индейское вытесняется на второй план, а иногда игнорируется и отрицается. Им отводят отдельный угол, как в Национальном музее антропологии, изолированное пространство, не связанное ни с великим прошлым, ни с настоящим, которое им не принадлежит. Пространство, от которого можно отказаться. И благодаря ловкой идеологической алхимии то прошлое становится теперь «нашим» для неиндейских мексиканцев. Хотя это мертвое прошлое лишь упоминание о том, что существовало как бы в предчувствии того, чем Мексика является сегодня и чем будет завтра, но без реальной связи с современностью и нашим проектом будущего.

Сегодня новые усилия государства направлены на реставрацию археологических зон и коммерциализацию индейских ремесел ради роста туризма. Индейское продается как местный колорит, экзотическая приправа для туриста. Индейская Мексика для экспортного потребления.

Что означает «индейское» для элит страны? И как оно проявляется среди «приличных людей»? В целом никто из них не заявляет о каком-либо индейском происхождении. Скорее, наоборот: принято хвастаться своей европейской «родословной», без примесей. Если позволяют обстоятельства, выставляются сомнительные гербы, доказывающие благородное происхождение (до сих пор есть те, кто хранит семейный герб, украшающий гостиную). Если же не провозглашается «аристократия крови», то подчеркивается скромное происхождение, успех, достигнутый «усердием и талантом», – качества, которые, хотя это и не говорится напрямую, всегда предполагаются как «естественные» и унаследованные, именно потому что ни предки, ни потомки не были индейцами. Индейцы – то были батраки на плантациях у дедушки или служанки в давние времена. Когда в семье имелись земли и работники, взаимодействие с ними было неизбежно. Поэтому у старых олигархических семей сохранились «традиционные мексиканские» увлечения – чаррерия [50], ранчера – традиционная деревенская кухня, петушиные бои и запах ладанки в закутке домашней часовни. Там сталкиваются с индейским, но только если смотреть вниз. Если смотреть прямо, на «равных», то кожа светлая, глаза и волосы – светлые. Никто не говорит на науатле, но многие – по-французски и почти все сегодня ― по-английски. В одном знаковом номере американского журнала Town & Country представлены «могучие мексиканцы»: фотопанорама влиятельных людей страны эпохи «нефтяной лихорадки» [51] в своих домах, офисах, на ранчо. Особенно символична серия фотографий молодых женщин из высшего общества в дорогих нарядах и украшениях. И на каждой фотографии – декоративный элемент, который безошибочно указывал на мексиканское происхождение модели: рядом с дамой сидит индеанка в аутентичном уипиле, низкорослая, коренастая, смуглокожая, с покорной улыбкой. Любой из этих снимков мог бы стать квинтэссенцией колониальной шизофрении, в которой мы живем.

Городской средний класс, резко разросшийся за последние 50–60 лет, живет в этом раздвоении каждый день. Если раньше старая аристократия смотрела на Европу, то сейчас – через границу, на США. Именно Соединенные Штаты задают все архетипы, формирующие мечты и стремления мексиканского среднего класса. И неважно, откуда ты сам: из бедного района, деревушки, из бывшей индейской общины, – важны достижения сегодняшнего дня, выраженные в бытовой технике, взятой в рассрочку, контрабандной одежде с рынка и редких поездках в Сан-Антонио [52] или Диснейленд. Совмещать всё более амбициозные желания с ограниченными возможностями становится трудно, особенно в условиях нарастающего кризиса, откуда не видно выхода. Мексиканский средний класс характеризуется глубокой культурной оторванностью. Есть желание отказаться от недавнего прошлого и в то же время – беспомощная попытка создать новое. Даже жилое пространство не организуется в соответствии с личными потребностями и вкусами, жилье покупается или арендуется, исходя из стандартного ассортимента, обставляется по образцу из рекламы, украшается в стиле мексиканских ковбоев чарро. Единственное, что действительно важно, оно не должно выглядеть как жилье бедняков. Отсюда диваны с имитацией бархата, цветной телевизор в центре, на виду вся бытовая техника и невероятные яркие картинки на стенах. Традиционной культуре, независимо от ее происхождения, здесь нет места. Она залегает глубоко внутри и всплывает лишь иногда, неожиданно, в каком-нибудь мелком элементе, который ставит под сомнение всю кажущуюся гармонию. Во всём сплошная имитация – имитация кофе, сахара, свиных шкварок чичаррон, радости, красоты, словом, имитация культуры и самой жизни. А где здесь индейское? Возможно, где-то на задворках патриотической риторики, в антураже фольклорного вечера, перед новым знакомым из Эль-Пасо. Лишенный корней средний класс танцует под чужую музыку: не хочет помнить и не умеет мечтать. Если Мексика глубинная – это одна страна, то вот это – Мексика поверхностная. Поверхностная во всём.