Уважаемый Михаил Андреевич!
Простите меня за мою смелость обращаться к Вам незнакомому.
Просьба большая: прочитайте этот рассказ и скажите мне, нужно ли писать дальше, можно ли вообще писать так или всё это глупость, блажь, что-то такое, чего я и сам не понимаю, что гнетет и радует не первый год.
Вам поверю: как скажете – так будет.
Бросить нужно – постараюсь.
Обращаюсь к Вам потому, что кажется мне – Вы не выбросите, не читая.
Если можете и хотите – ответьте мне, помогите. Буду благодарен бесконечно.
Больше не к кому, а вокруг всё другое, все другим живут, о другом думают.
Уважающий Вас Викт. Емельянов.
Р. S. Еще одна просьба: не говорите никому. Меня немного знают Ваши знакомые и – дойдет до них – засмеют на всю жизнь.
Мой адрес: Emelianoff
65, Rue de Sartoris, La Garenne Colombes (Seine)
14 сент. 1927
Емельянову
La Garenne Colombes / Seine
Простите, что не сразу Вам ответил. Я был очень занят.
Я ни Вас, ни жизни Вашей не знаю, но почти уверен, что Ваш набросок в большой мере автобиографичен. Запись личных переживаний (хотя бы и с художественными изменениями) еще не литература; это – дневник, письмо, исповедь, что хотите, но не подлинное творчество. Творчество – перевоплощение; чем дальше от себя – тем ценнее. Записывая свое, слишком трудно смотреть со стороны, быть объективным, ясно видеть того, о ком пишешь, спасать его от смешных поз и ненужных слов. Притом свое-личное всегда кажется исключительно важным, трагическим, неповторяемым – а ведь оно может быть банальным и не заслуживающим художественного изложения. А главное, по такой записи очень трудно судить о способностях автора; ведь говоря о другом, он нашел бы иные, более спокойные и более взвешенные слова; и как знать, может ли он вселиться в чужую душу, чутко пережить чужое?
Я могу, конечно, и ошибаться – но вряд ли.
Со стороны формы у Вас, думается мне, не всё благополучно. Как часто бывает у начинающих, в писанье Вашем есть досадные элементы женской («дамской») литературы. Вы употребляете слишком много прилагательных, определений. Вместо многих – лучше найти одно, крепкое и определяющее. Но главный недостаток – красивость слога. «Женщина, отнятая временем», «острое, пьянящее сознание», «строчки выплыли, хлынули с графленых страниц», «мучительные лихорадочные приступы переполняющего всю жизнь счастья», «бездонный провал ясного отчетливого „нет“…» и т. д.
Красивость – враг красоты. Первое условие красоты стиля – его простота и скупость. У Вас даже фамилия грешит красивостью (Оградский); хорошая фамилия для провинциального артиста; самое же событие (сюжет) настолько обычно, что могло приключиться и с Ивановым. Всё это писателю приходится тщательно обдумать и взвесить. Есть у Вас еще тоже очень обычные у начинающих недостатки, вроде напрасного употребления слов: «что-то», «словно», «лишь»; слишком часто фразы начинаются союзом «и» или «но» (И когда, Но если, И как, Но разве, Но ведь, А если… и пр.). Это придает речи слащавую певучесть, сближает ее со «стихотворением в прозе», с этой самой плохой литературной формой.
Вот, для примера, очень неудачное место:
«Но если нельзя, не дано, если письмо никогда не перестанет быть намеком возможного, нельзя разве замолчать, сжаться и услышать в себе, что где-то как-то вместе, и нужны и близки, как никто».
Все эти «но если», «нельзя разве» (вместо «разве нельзя»), эти «где-то как-то», деланность выражений «намеком возможного», «услышать в себе» – всё это элементы красивости и ложной певучести, всё это нехорошо и банально. Вместо того, чтобы убеждать читателя, эти фразы его отталкивают: автор рисуется ему томной девицей, изогнувшейся в деланной позе.
Вы меня простите за такие сравнения: я искренне излагаю Вам то, что думаю, – как Вы меня и просили. И предостерегаю я Вас лишь от самых обычных и всякому писателю известных литературных промахов. Всего же в письме, конечно, не укажешь.
Вот еще что. Каждое произведение требует действия; одного сюжета мало. Действия у Вас совсем нет: молодой человек читает письмо и очень опечален. Хоть бы он галстук поправил или папиросу закурил – если уж не хочет прыгнуть с шестого этажа. Мы, читающие, не видим ни его, ни ее. У рассказа – если это рассказ – нет скелета; имеются налицо лишь рыхлые переживания. Вам, как автору, каждое слово нечто говорит – а мне, как читателю, нужно видеть героев и их жесты, нужна их реальная жизнь, а не красивый туман их чувств. Автор, может быть, и прав, – но уж читатель-то прав во всяком случае в своем требовании: «пиши так, чтобы мне было интересно читатель; иначе – читай сам и наслаждайся». А так как не читатель ищет автора, а автор читателя, то приходится с этим считаться – или писать лишь для собственного употребления, свой интимный дневник.
Позвольте сделать небольшое резюме. Для художественного произведения нужна значительность сюжета, образность его развития и соответствующая тема, какая угодно, но простая, экономная и строгая форма изложения. Враг сюжета – банальность, враг формы – красивость.
Вы спрашиваете: «Нужно ли писать дальше?» Но ведь очевидно Вам писать хочется, Вас тянет к этому. Значит – нужно. Но еще никто и никогда, подсев впервые к роялю, не играл рапсодии Листа. Литература нисколько не легче музыки и требует не меньшего учения и не меньшей практики. Сделайте отсюда для себя выводы. Если Ваш первый рассказ сравнить с первыми рассказами больших русских писателей – никакой слишком большой разницы никто не усмотрит; приблизительно так писали и они, иные немножко лучше, другие немножко хуже. Величайшие ораторы мира всё же начинали с того, что учились говорить «папа» и «мама». Только не нужно смотреть на литературу как на «занятие между прочим». Искусство слова заслуживает уважения величайшего и длительной работы. Очень легко научиться играть на рояле фокстрот и печатать в журнальчиках сносные рассказики. Но в годы молодые простительно мечтать о большем. Шансов стать большим (а на меньшее не стоит соглашаться) писателем у Вас столько же, сколько было и у писателей с известными Вам именами. Чувствовать Вы умеете, писать Вам хочется. Существуют ли вообще врожденные дарования – большой вопрос; во всяком случае не в той мере, как иные думают. При общих хороших способностях – одну из них можно широко развить работой. Вот всё, что могу Вам ответить на Ваш прямой вопрос.
Я надеюсь и уверен, что замечания мои Вас не обидят и не огорчат. Также не делайте из них пессимистических выводов.
19 сентября
Дорогой Михаил Андреевич!
Простите, что я Вас так называю, таким Вы для меня были и раньше, а теперь – вдвое. И простите еще за то, что я снова к Вам обращаюсь. Ваше вниманье и добрый ответ дают мне надежду и на этот раз (последний, больше не буду Вам надоедать) услышать от Вас ценные указания.
Вот в чем дело: рассказ мой «О втором солнце» (если Вы его еще помните) писался после рабочего заводского дня, и не автобиографичен он ни в какой степени.
Я был Оградским (фамилия героя) только тогда, когда писал его, да там ведь и Оградского нет, как нет и Елены Николаевны (героиня), и не о них я писал, а о том, что выше и больше их обоих.
И у меня в жизни всё совсем не так, как в рассказе.
Но не в этом главное дело. А вот оно в чем: Вы прекрасно понимаете, что после 9-10 часов работы на станке трудно прийти домой, умыться и сейчас же сесть за стол писать. И еще труднее, когда вот, всё-таки иногда пишешь, и не знаешь – хорошо это или плохо. Да нет, теперь уж знаю – плохо, так плохо, что я и не понимаю последних слов в Вашем письме: «…не делайте пессимистических выводов».
Да как же, если и «девица томная», и «красивость», и «слащавость», и «элементы „дамской“ литературы», но всё это еще Бог с ними, может быть, это только болезнь роста (так, кажется, говорится), а безнадежно то, что ничего, ничего ведь, значит, нет в моем писанье, что оправдывало бы по-настоящему – «нужно».
Желанье и тяга? Но для меня литература не цыганский романс, и писать a la цыганский романс я не хочу.
А если так получается, то лучше не писать никак. Правда?
И вот я снова обращаюсь затем, чтобы Вы указали те источники, которые стоит изучать, за кем стоит следовать.
Потому что ведь нужно именно следовать, учиться, подражать первое время – без этого мало кто обходился.
А то приходишь в библиотеку и очень смутно себя чувствуешь.
Мне нужно что-то в корне узнать, и только тогда и может получиться что-нибудь дельное.
А так хватаешься за всё а толку мало. Вероятно, нужна система, школа или еще что-то.
Без этого точь-в-точь как на заводе. Делаем мы разные pieces для автомобиля, а не знаем ни сопротивления материалов, ни технологии металлов, немножко только умеем точить резцы да сверла, и всё это очень неинтересно, всё только для того, чтобы платить за комнату, питанье, и дальше – каждому по вкусу.
Так вот: если Вы не рассердились на меня за мою навязчивость, напишите мне, ответьте, что же читать больше и лучше, к чему приглядываться, у кого учиться в нашей теперешней русской литературной распутице.
У классиков? У новых? Или еще у кого-то, кого я не знаю?
Напишите, а то трудно. Спрашивать мне не у кого. И ведь, понимаете, конечно, если я на заводе, в окружающей меня среде задам вопрос, не относящийся к работе, скачкам, фокстроту, политическому примитиву, – я не только не получу нужного мне ответа, а нарвусь, за очень малым исключением, на насмешку и, может быть, еще на что-нибудь худшее.
Очень прошу Вас не сердиться на меня за беспокойство. Если можно – ответьте, спасибо заранее, нельзя – значит никогда, Вы, наверное, каждый день получаете такие письма, а работы у Вас и без них много.
Благодарю Вас еще раз за первые указанья.
Искренне уважающий Вас Викт. Емельянов.
6.10.27
Св. Женевьева Лесов
В. Емельянову – Копия
Сейчас поймал время за хвост и попытаюсь Вам ответить на письмо. Очень трудно ответить. Во всякой другой области не сложно указать систему, источники, руководство – в литературе же нет ничего определенного. Я попробую быть как бы педагогом, говорить как бы от учебника.
Не так, пожалуй, важно, что читать, как важно – как читать, чтобы учиться стилю и технике писанья. Расскажу Вам, как это я делаю постоянно (хотя пишу и печатаю 33-й год). Я беру книгу, читаю какой-нибудь отрывок и слежу мыслью за каждым словом. Я думаю сначала, нельзя ли часть слов устранить совсем так, чтобы ни смысл, ни слог не проиграли ничего; ведь обычно мы слишком много лишних слов вводим в речь и тем темним ее. Я разбираюсь в том, хорошо ли, просто ли построена фраза, нет ли в ней ненужной вычуры, особенно – лишних, невыразительных прилагательных (определений). И еще – нет ли выражений истасканных, слишком часто встречавшихся, уже переставших удивлять и нравиться, заношенных; их тоже хорошо устранить. Уже давно стало невозможным писать, например, «молодая девушка стояла у окна; ее прелестная фигурка отчетливо выделялась на фоне…» и т. д. Или: «Казалось, что весь мир как бы трепетно дремал…» Понимаете? Такие красивости стиля надоели и затрепались. Что-то пошлое чувствуется в них. Никто от них не застрахован, но внимательный автор должен за собой строго следить, чтобы не употреблять никогда ходячих выражений из дешевого романа. Всех этих «прелестная фигурка», «вздымающаяся грудь», «Анна полулежала на кушетке; Игорь стоял рядом, скрестив руки на взволнованной груди…» Простота, отчетливость речи – главное ее украшение, и тогда не нужны «закатно-розовые облака».
Из авторов современных, несомненно, очень хорошо пишет Ив. Бунин. Я не считаю его слишком большим писателем, но стилист он удивительный. Речь его страшно скупа: ни одного лишнего слова. И то, что он хочет подчеркнуть, он подчеркивает не словесной путаницей, не дешевым украшением, а ясно очерченным образом. Есть у него, кроме того, очень глубокие вещи («Господин из Сан-Франциско», «Сны Чанга»). Его читать очень стоит.
Хороший русский язык у Бор. Зайцева, хотя он не значителен и не слишком занимателен (попросту – скучноват). Он знает простоту письма, это хорошо.
Отрицательные качества слога у Ив. Шмелева: бесконечно много лишних слов и вообще крайняя растянутость. Но темперамент свой он умеет проявить иногда словами нужными и неожиданными.
Изысканный, умный слог у Алданова («Чортов мост», «Заговор»). Большое искусство изображения человека так, что человека этого вы видите.
Совсем особенный писатель А. Ремизов. У него больше умышленной простоты, стилизации разговорной речи (отличная книжка «Оля» и много бытовых страниц в удивительной книге «Взвихренная Русь»). Язык русский он знает, как, может быть, никто другой. Но читать его трудно, он часто любит морочить читателя всякими нелепостями и чудачествами.
Писателей российских (нынешних) читать интересно, но учиться писать по их писаниям нельзя. Им не хватает культуры языка. Они это сами поняли и начинают сейчас учиться по старым классикам.
Из этих старых классиков очень много до сих пор дает Пушкин (не стихи его, а, конечно, проза). «Капитанская дочка» – изумительна по простоте языка; устарелый язык, но образцовым остается. Пожалуй, лучшего образца для повести не сыщешь.
Достоевский по стилю не учитель. Он проникновенный психолог и большой мыслитель. Он поражает, но учебником писания служить не может.
Тургенев – отличный писатель, но у него нет богатства слов, просто – запас их скуден для наших дней (словарь Ремизова раза в три богаче). Гончаров же, по-моему, остается образцовым писателем по изяществу и простоте письма: хорошие слова, хорошо расположенные.
Очень много может дать Лесков («Соборяне»). Он обогащает язык и учит искусству стилизации. Язык у него замечательный, очень русский и очень богатый. Не значит это, что ему нужно подражать, – но его важно знать, вчитываться в него, проникаться его искусством. Он нужнее Ремизова.
Как не нужно писать – можно понять, читая (из современников) Андрея Белого и, особенно, Пильняка. Первого из них я очень люблю и высоко ставлю, но его истерический стиль, растрепанный, в последнее время всегда ритмический, есть его несчастье. Пильняк, один из его подражателей, может служить образцом отвратительного по неряшливости, непростоте и дурному тону языка. Обоих не мешает почитать, чтобы знать, как писать ни в коем случае не нужно.
Нужно изучать русский язык. Это особенно важно за границей, где забыть язык легко, а обогатить, не занимаясь этим специально, очень трудно. Нужно (необходимо) изучать и приучиться любить источники языка, древнюю литературу. В ней много прелести – стоит только вчитаться. Но это уж – работа. Как это делает тот же Ремизов, можете понять, прочтя его книгу «Россия в письменах». Хрестоматия Буслаева, по которой с такой скукой учились в гимназиях, бесконечно важна для писателя, не желающего оскудить свой язык. Я лично очень люблю фольклор и постоянно читаю книги старинные (легенды, сказания, письма, былины, сказки, пословицы, поверия, заклинания). Как-то здесь раздобыл старый молитвенник – и наслаждался изумительными кондаками. Там встречаются такие слова, что пальчики оближешь. Всё это, по-моему, очень нужно, а учиться также нужно всю жизнь.
Стиль – не всё. Нужна еще значительность того, что вы пишете, духовная значительность, иначе это будут дамские безделушки. И еще нужна, очень нужна фабула, хорошо и живо развитой рассказ, содержание. Но уж этому никто не научит. Впрочем – много дает французская литература. Французы – отличные рассказы. Мопассан много дал русской литературе, хотя французы его ставят не так высоко. Золя, как учитель, уже окончательно использован. Очень высоко я ставлю Анатоля Франса (изумительный язык и особый философский подход). Но и у среднего француза есть чему поучиться.
Что я мог бы еще сказать Вам. Вы сами видите, как это трудно. А стократ труднее для того, кто 10 часов в сутки проводит за станком. Вот еще: больше, чем какое-нибудь «ученье», даст опыт. Легкий и хороший стиль появляется тогда, когда в человеке укрепилась уверенность в себе. Помогает успех, ослабляют неудачи. Но никогда не думайте, что критика пристрастна; лучше думайте, что она слишком снисходительна. Не будьте довольны тем, что Вы пишете. Желайте и ищите лучшего. И еще повторю: точными словами можно сказать всё. Право, не знаю, что Вам <машинопись обрывается>