Четверг.

В Ломоватку мы приехали в 7-15 утра. На своём жигулёнке нас встречал Николай Паршин, друг Толи Ананьина, родного брата жены и их дальний родственник. Впрочем, они тут все родственники в одной деревне. Ждём поезда из Архангельска, который через пару часов привезёт нам самого Анатолия. Для меня это удет первая встреча с братом Тони, я его не видел ни разу, лишь общался по телефону. Да и Тошка с Людмилой не виделись с ним пятнадцать лет. Обе они сразу ушли к Вале, родственнице, живущей в Ломоватке, а мы с Колей коротали время в разных разговорах о том, о сём, попивая пивко. Так что время ожидания пролетело незаметно, вот и Толин состав показался. К его прибытию и сёстры вернулись вместе с Валей.

Это надо было видеть, как Николай встречал своего друга детства. Едва поезд подошёл к платформе, он рванул от меня, ещё не видя Толю, но зная, в каком тот вагоне. Брат жены вышел с сумкой на плече, весь из себя аккуратно и чисто одетый, собранный, сдержанный, но утонувший в объятьях друга Коли, прижавшего его своими лапищами. А я стоял «в очереди на обнимашки», человек иного племени, но муж его любимой сестрёнки… Обнялись, и я сказал: «Ну, здравствуй, недостающее звено в цепи Ананьиных!» И то было правдой: через 15 лет ожидания, я теперь всех их, уцелевших Ананьиных в роду жены, знаю лично.

Моя жена вся светилась от счастья, чуть ли не скакала, как в детстве. Да и Люда радовалась встрече с младшим братом! Как хорошо, что им удалось собраться вместе. Наконец, расселись в машине и покатили в Пихтово.

Смерть Вовки-алкаша

«Одноклассник жены, пихтовский алкаш Вовка однажды упился так, что очутился в коме. Из Ломоватки вызвали «скорую» – дряхлый Уазик – микроавтобус. Односельчане погрузили в него безжизненную тушу Вовки, мысленно с ним прощаясь навсегда. Но Митька, Вовкин кореш и верный собутыльник, совершил отчаянный поступок во имя спасения друга: наполнив стакан какой-то бормотенью, влил эту гадость в рот несчастного Вовки.

– Клин – клином вышибают! – философски заметил при этом Митька.

И что б вы думали? Умирающий Вовка – вдруг закашлялся, чихнул, открыл глаза и сел на носилках. Встал, вылез из машины, и с безумным, ничего не соображающим взором, шатаясь, заковылял к своей избе. Обалдевшая от этой сцены фельдшерица, сама чуть не впала в кому: наглядевшись за жизнь на многое, с таким в своей фельдшерской практике еще не сталкивалась. Во всяком случае, современная медицина вряд ли найдёт рациональное объяснение этому феномену, ведь «умом Россию не понять». Разве что сам Вакх, бог виночерпия, заглянул в эту забытую всеми другими богами глухую и вымирающую вологодскую деревушку и спас своего преданного поклонника.

Но и Вакх в другой раз не стал предпринимать такую рискованную поездку по бездорожью в Пихтово: и года не прошло – загнулся Вовка от перепития, и Митька тоже не спас…

Брат жены Анатолий, много лет исполняющий функцию «информационного агентства» пихтовских новостей, позвонил нам и сказал:

«Есть две новости: одна хорошая, другая плохая – с какой начать?»

– Начни с плохой, ответила Тошка.

– Вовка умер-таки…

– О, Боже! Бедный Вовка!.. А хорошая какая?

– Дык! Дом-то теперь освободился!

Много лет Володя жил в отчем доме жены. Ещё раньше Володи, года за два, умерла от алкоголизма его жена, и теперь дом опустел…

Так появилась необходимость собрать заочный «семейный совет». Три сестры и брат обсудили по телефону создавшееся положение, и большинством голос постановили: предстоящим летом собраться в Пихтово и привести в порядок заброшенное жилище, где все они выросли, а затем разлетелись по свету.

Володя не дожил до пенсионного возраста. Ему и не светило до него доживать. Смысл его существования был утерян уже давно. Более того, был ли вообще когда-либо смысл в том, что он появился на свет? Я спросил жену, что может хорошего сказать о нём?

– Ничего! Учился плохо, интересов общих – никаких! Помню только Вовку на уроках физкультуры: на лыжах бегал неплохо. Однажды повязал мой красный платок на шею, его далеко видно было на лыжне… вроде как симпатизировал что ли… а вообще, после седьмого класса уехал в Ленинград поступать в строительное училище… и пропал. Потом ходили слухи, что на стройке работал… говорят сидел… когда вернулся, меня там не было, но знала, что нигде не трудился, пьянствовал.

Как-то, ещё в студенчестве, купил я у букинистов брошюрку дореволюционного издания. Кажется, её автор был Поссе. Называлась тоненькая книжка – «О смысле жизни». Содержания её я не помнил, но первый абзац до сих пор сохранился в памяти: «Вопрос о смысле жизни – основной вопрос философии».

Тогда эту формулу воспринял иронически. Ещё бы, ведь я был убеждённым марксистом, а нам с первого курса вдалбливали:

«Основной вопрос философии – вопрос об отношении мышления к бытию». Что первично: материя или сознание? Что откуда взялось: сознание из материи или материя из сознания? Ну, конечно, материя первична!..

И только теперь понял: прав был Поссе: «Вопрос о смысле жизни – основной вопрос философии».

А какой смысл жизни был у Володи? Философ-экзистенциалист, француз Жан-Поль Сартр утверждал, что человек радикально и абсолютно свободен. Но «свобода» эта дорогого стоит, ибо мы несем полную ответственность за собственный выбор. Тимоти Спригг утверждал, что концепция радикальной свободы Сартра имеет недостаточно биологических обоснований. И приводит пример человека в состоянии алкогольного опьянения. До какой-то степени его поведение обусловлено наличием в крови алкоголя. Однако если предположить, что биология в этом случае играет основную роль, то она должна играть ту же роль и при отсутствии алкоголя в крови. Так это или не так на Володьке никак не проверить, потому что алкоголь в его крови был величиной постоянной. И смысл жизни, следовательно, у Володьки определялся не результатом его деятельности, а наличием алкоголя в крови.

Кабы был такой Вовка один уникум, то и писать об этом было бы не нужно, да только, увы, не один он. Раз в два года мы стараемся с женой побывать в Пихтово: поклониться могилам матери и отца, привести их в порядок, немного посидеть у речки Ёрга, не раз описанной Тошкой в её стихах и прозе, побродить по селу да по лесу, где каждая тропинка запомнилась, и повздыхать, глядя на умирающую страну её детства.

Стихи написала моя жена. Вообще-то, Тошка в Пихтово родилась, а Ёрга – это место её второго рождения:

Останавливались мы всегда у тёти Дуси, Тониной маминой подруги.

В наш последний приезд заглянул к матери её сын Сергей, такой же алкаш, как и большинство мужского населения деревни, позвал: Приходи ко мне завтра, я баньку растоплю!

На завтра пришёл я, покричал Серёгу, да никто не откликнулся, а к двери в избу была прислонена лопата, что означало: в доме никого нет (здесь сроду замков не знали: прислонят палку к двери – значит заперто). А я пива с собой принёс, думал, попаримся, в Ёрге окунёмся, а она холодющая! потом посидим, пивка попьём, «за жизнь» поговорим! Сунулся в баньку, и впрямь натоплена! Попарился я всласть, но в одиночестве, бултыхнулся в речку, взбодрился! Пивка тоже попил да пошёл до дома.

Оказалось потом, что баньку истопила тётя Дуся, а Серёжку мать сама «заперла» в доме, лопату прислонив. Спал он там безнадёжно пьяный…

В тот день забежал к тёте Дусе и Тонин дальний родственник Павлик: с ним мы по пару рюмок выпили…

На другой день уехали. А вскоре и весть пришла от Толика, брата Тони, что Серёга умер от «белой горячки», а Павлика разбил паралич…

– Так и было? – дочка спрашивает, когда я это писал, у неё сегодня выходной.

– Не совсем… Павлик тоже вскоре умер… а перед ним – жена его, красивая была женщина, только в молодости, трудясь на лесоповале, получила по спине удар хлыстом, всю жизнь маялась с позвоночником, от этого и умерла.

– А какие-нибудь хорошие, добрые вести оттуда приходят?

Я искренне пытаюсь вспомнить что-нибудь повеселее, да ничего не вспоминается… Вспомнил, правда, одного непьющего мужика Николая Крюкова, одноклассника сестры жены, но снова полезли в голову грустные мысли о смысле жизни. Потому что «непьющий этот Николай» запомнился лишь одним: выходил с утра в центр деревни, на развилку дорог и садился на столбик, оставшийся от скамейки и сидел так весь день без всякой цели: глазел по сторонам, иногда к нему подходили, разговаривали. Сам Николай больше помалкивал, в разговоры вступал неохотно, заторможено, с долгими паузами…

Уезжая, в Ломоватке, являющейся как бы волостным центром, мы случайно встретили там жену Николая, учительницу местной школы – Людмилу Леонидовну Крюкову – полную противоположность своему мужу: она с увлечением рассказывала нам о том, что много лет создает школьный музей о местной истории и очень сокрушалась, что поздно о нас узнала. Оказывается, она прочитала книгу жены и хотела её пригласить в школу, как знаменитую землячку, ставшую писательницей. Она и сама человек пишущий, выпустила несколько брошюр по истории края».

Это отрывок из рассказа, написанный накануне моих путешествий по Вологодчине этим летом. А рассказ – нечто художественное, допускающее вымысел. В действительности, например, Павлик не умер, выжил. Мы по пути в Пихтово заехали к его дочери в Ломоватке, повидаться. После инсульта Павлик научился сносно говорить, но исхудал весь, вся левая часть туловища парализована. А был такой энергичный живчик, на месте не мог усидеть.

Про семью Крюковых рассказ впереди. Здесь скажу только, что Николай Крюков, Николай Паршин и Анатолий Ананьин – друзья детства, были неразлучной троицей, но когда я писал рассказ, об этом не догадывался.

Первый день в Пихтово был насыщенным, богатым на события и встречи, хотя теперь он вспоминается, как сплошное застолье с безудержным чревоугодием и обильной выпивкой. Коля Паршин привёз нас в огромный дом-пятистенок, почерневший от времени, но крепкий, по-крестьянски основательно продуманный, хотя для горожанина, напрочь лишённый каких-либо удобств. Воду носил вёдрами с речки, только однажды, для экзотики, воспользовавшись коромыслом. Нести вёдра в руках проще и удобнее. Между жилой частью и подсобными помещениями – широченный коридор «мост» – на всю ширину дома, это холодная часть, здесь мы хранили продукты, а пиво оставалось холодным. Окна дома были заколочены листами оргалита, Коля хотел их снять, но Толя сказал не надо. Так что «света белого» в доме мы не видели, только электрический. Кстати, за свет здесь почти ничего не платят, так как деревни официально как бы уже нет, она «списана». Хотя мы насчитали с Колей: на сегодняшний день в Пихтово еще живут 39 жителей.

Но первым делом, до всех застолий, мы быстро собрались и поехали на кладбище. Захватили с собой косу-горбушу (что-то среднее между литовкой и серпом), лопату. Я из Питера захватил банку чёрной нитроэмали – оградку покрасить, но, оказалось, Коля на троицу уже её обновил. Большого запустения и беспорядка не обнаружили, Коля Крюков смотрит за погостом, но трава быстро растёт: скашивали и собирали траву граблями, уносили охапки за кладбище. Для родителей сестёр купили корзины цветов, старые удалили. У Толи остался осадок в душе: Тоня не разрешила брать к могилам водку, налить по обычаю и оставить на плите по стопке, а самим – помянуть: «Дома помянем». Не спеша обошли могилы всех тех, кого в свой последний приезд в 2011 году видели здесь живыми. Кладбище заметно расширилось: раньше было лишь по одну сторону дороги, а теперь – по обе. Самое печальное в этом посещении – недолгие годы жизни ушедших, особенно мужчин, «унесённых водкой». Да и женщины, лежащие рядом с мужиками, уходят до срока, часто тоже по той же причине.

Вернувшись, забежали к тёте Дуси, поздороваться и пригласить вечером посидеть с нами. Сердце сжалось: сдала бабушка, «переломилась» пополам, ходит плохо. После ужина у Коли, повёл её домой – ходу три минуты, а мы долго шли… Забавная привычка появилась у подруги Тониной мамы: всё время что-то напевает себе под нос. Старушка глухая абсолютно, накуплено слуховых аппаратов, а толку никакого, работают плохо, то свистят, то шипят, а то и вовсе молчат. Тарелку «триколор» поставили не на место, телевизор не показывает, мобильник не слышит, вот старушка сама себя и развлекает.

Стол организовали в складчину, из привезённых продуктов, вина и водки вдоволь. Сидели долго, разговоры разговаривали о том, как хорошо было здесь раньше, и как плохо стало теперь. Потихоньку народ веселел, набирался кондиций и, наконец, запел «Домик с окнами в сад», «Деревенька моя»… пели хорошо, стройно звучали мужские и женские голоса, Толик оказался столь же сентиментальным, как и я, мы оба утирали слёзы.

Наконец, улеглись с шутками да приколами, все слегка перебрали свою норму, утром Люда всё спрашивала: «Кто меня раздел?» «По-очереди», – отвечаем. Ну, ничего не помнила. Однако, надо спать, завтра с утра едем на «Векшенское»…

А мы ещё пошептались с женой про дом: желание что-то с ним сделать отпало у всех само собой, прошлого не вернёшь, а сейчас на дверях висит замок, будто говоря: тема закрыта.