Она была бледна и худа, глаза смотрели грустно и непреклонно. Ее длинные светлые волосы еще более выросли. Вокруг глаз темнели синие круги, и она выглядела настоящей русалкой. Антон почувствовал острую жалость к ней, смешанную с обидой: когда-то она говорила, что не будет жить, если его не станет на свете. Но, разумеется, солгала.

Она чувствует себя обманувшейся идиоткой, поверившей сказкам обычного хвастуна. «Одно дело, – думает она, – не бояться смерти и воевать… кстати, неизвестно как! Меня там не было. Возможно, его рассказы о войне – тоже ложь… И совсем другое – адаптироваться к непростой, зачастую парадоксальной мирной жизни. Быть не игрушкой, не домашним животным, не ребенком, не заурядным любовником, а мудрым главой семьи, защитником нежной женщины. Потому что в так называемой мирной жизни защита нужна не меньше, чем на войне…»

Она уже никогда не простит его, не положит молчаливо голову ему на плечо, как волчица своему волку, и даже не потому, что теперь они существуют в разных мирах, а потому, что не считает его настоящим мужчиной.

Эти мысли становились невыносимыми. Они мучили сильнее, чем раздавленные любовные чувства. Он, умный и сильный, рисковавший жизнью за друзей, в глазах Олеси навсегда останется эгоистичным слабаком. Уже не представится возможности переубедить ее. Теперь он – бесполезная тень. У него нет нерастраченных при жизни сил, что когда-то были у Юкки.

До встречи с Олесей Антон утверждал, будто видел в жизни всё: перед ним проходили отвратительные в своей простоте картины смерти. Разрывало на части друзей. Умирали в жестоких мучениях враги. Его самого преследовала смерть. Однако он не знал тогда болезненного и горького чувства, возникшего при потере Олеси и вызывавшего отчаяние и панику, которое было другой разновидностью страха.

Неужели она действительно была ему настолько дорога? Или до безумия не хотелось признавать личное поражение? Как бы то ни было, от безысходного страха мутился рассудок. Антон делался занудой, обвинял любимую в изменах, в потребительском к нему отношении, в равнодушии. Она терпела. Он понимал, что надолго ее терпения не хватит, но, чем более боялся, тем более разрушал жалкие остатки идиллии. Задолго до разлуки он чувствовал ее немой вопрос: разве можно жить рядом с психованным и мрачным человеком? Разве можно вместе с ним воспитывать детей? Всё правильно: женщина должна беспокоиться о будущих детях…

Непонятно было одно: зачем промахнулся в свое время снайпер, заставив Антона испытать боль худшую, чем физическая.

Начинался ясный осенний день, кое-где в голубом небе плыли серые облака. Но Олесе казалось, что все вокруг говорит о ее законченной жизни.

Ничего не хотелось делать, никого не хотелось видеть. Чтобы отвлечься от тоски, она заставила себя убираться в шкафу и наткнулась на финскую шинель. Ту самую, что одевала на кукольной фабрике, желая проверить правильность своих догадок. Антон подарил ей этот раритет наутро после объяснения в любви.

Теперь она с досадой бросила шинель в угол, собираясь вынести на помойку. Затем увидела свадебный пиджак Ильи и прижала к себе. Обнимая шелковистую ткань, словно любимое тело, она села на пол, содрогаясь от беззвучных рыданий. Антона ошпарило новой болью. Копатель не вспоминал о первом муже Олеси и никогда не думал, что девушка может любить его.

Физическая смерть не избавила от мучений, а только прибавила новых. И из этого состояния не предвиделось исхода.

Зазвонил телефон. Какая-то из приятельниц просила Олесю о встрече и жаловалась на жизнь. «Что ты знаешь о плохом? – горько усмехнулась та. – У тебя счастливая семья». – Однако встревожилась и впервые за долгое время засобиралась на улицу. Она направилась к вокзалу, где села на питерскую электричку.

Его непреодолимо тянуло к ней. Это было нечто, уже не похожее на любовь – сожаление, вина? Любопытство?

Промокший от дождя Петербург вновь сиял под лучами осеннего солнца. На лицах встречных прохожих играли улыбки. Казалось, они искренне радовались Антону, который порой забывал, что он – лишь ветер.

Хмурая, одетая в черную джинсу Олеся подошла к знакомому кафе, находившемуся неподалеку от фабрики. Антон заглянул внутрь сквозь непротертое стекло витрины. Макеты шоколадных пирожных призывно лежали на золотом подносе.

Столик, за которым он много раз сидел с Олесей, пустовал и словно хранил невидимые летописи их встреч.

«Моя жизнь замерла, как закрытая книга, – подумал Антон. – В ней я счастлив, сидя рядом с любимой девушкой, мечтая о новом металлоискателе и о сезоне копанины. В ней я несчастен, спрашивая Олесю, почему она хочет бросить меня… Книга не может рассказать свое содержание, пока ее не откроют. Но Олеся выбросила томик, а я его разорвал. Я остался на разлетевшихся страницах, давно вымокших в лужах и превратившихся в ничто. Я – часть пространства, прохладный воздух…»

А за столиком в углу рыдала беременная Оксана. «Он опять… в запое…» – выдавливала она сквозь всхлипы. Растрепанные волосы прилипали к мокрому и опухшему от слез лицу.

«Всё пройдет, – твердила, обнимая и укачивая ее, Олеся. – Поверь: всё будет хорошо…»