Шляпка из золотого кожзаменителя в форме перевернутой дамской туфли до сих пор стоит на книжном шкафу у меня дома. Рядом с ней пылится антикварная кофемолка, в которой Иван Пигарёв — ученый-нейрофизиолог, разгадавший загадку сна и снов, — в советские 1970-е молол желуди для кофе по оригинальному рецепту. Не раз представляла диспут папы-ученого с Сальвадором Дали. Не случилось. Роковая потеря для человечества. Уверена, у Дали начался бы новый творческий период «висцерального мистицизма».

Сюрреалистическую шляпу-туфлю придумала Эльза Скиапарелли, а ангелом-вдохновителем был Дали (им повезло — встретились). На фотографии 1932 года дон Сальвадор запечатлен с дамской туфлей на голове, на плече — еще одна. Снимок сделала Гала (кто из двоих автор идеи?), она же стала первой обладательницей сюрреалистического аксессуара, скорее всего, той самой фотографией и порожденного.

В 1938-м главная муза сюрреализма позирует Андре Кайе: в профиль, глядя на бюст-манекен, по которому ползут муравьи. И Гала, и манекен — в легендарных шляпках.

Кажется, что Гала отражается в зеркале. Она всегда двоится. Вместе с Дали они не просто создали идеальный творческий тандем, но и ловушку для зрителя, хитроумный капкан, галерею зеркал, где каждый — кто готов включиться в игру — обречен стать соучастником.

В игру с Дали я включилась давно, и очередной виток далинианских приключений — когда золотая шляпа-туфля оказалась на моей голове — показался ничуть не удивительным.

— Итак, нам нужно выбрать Галу́, — прозвучал хорошо поставленный голос из микрофона. Бархатные, чуть заискивающие нотки советского конферансье. Открытие выставки «Сальвадор Дали. Золотой век» проходило 31 октября 2002 года в бывшем Музее Революции. Это было третье явление Дали в постсоветской Москве (впервые его графику и скульптуру выставили в 1988 году в Пушкинском музее — значимое событие горбачевской «оттепели»). Имя Дали, особенно после десятилетий железного занавеса, сулило коммерческий успех. Сочетание времени и места — Хэллоуин и Революция — уже задавало сюрреалистический тон, а билеты стоили дороже, чем в сокровищницы Кремля.

При этом посетителей встречал стенд в стилистике школьной доски почета: булавками приколоты фотографии Дали и машинописные листочки с цитатами. В залах красовалась тиражная графика сомнительного качества (из галереи в Бамберге и частного собрания Рихарда Майера). Выставленные «шедевры» неумолимо напоминали о десятках (или сотнях?) тысяч белых листов, подписанных мистификатором Дали.

Для VIP-приглашенных был подготовлен «показ сюрреалистической моды»: незабываемы девушка в ситцевом халате, украшенном жестяными банками от кока-колы, а также юноша с малиновым ирокезом в ожерелье из кукольных голов. Выставка изначально казалась мне подозрительной, но директор Института Сервантеса настоял, что негоже манкировать официальным приглашением, тем более что на открытии собираются быть представители испанского посольства. После показа мод терпение иссякло, и я попыталась вежливо ретироваться. Но организаторы настояли, что нельзя пропустить «явление самого Дали на колеснице».

Под оглушительную музыку в главный зал вкатилась потрепанная карета (из театрального реквизита), на ней человек с накладными усами декламировал тексты из «Тайной жизни» в корявом переводе. Тогда-то и прозвучал голос из микрофона:

— Нам нужно выбрать Галу́… Но, поскольку мы с вами на родине Пушкина, пусть это будет… Натали! Ее выберет сам Сальвадор Дали!

Еле сдерживаюсь. Повторяю про себя название любимого фильма Педро Альмодовара: «За что мне это?» Представители посольства чинно внимают: приходится следовать этикету.

— Чтобы выбрать Натали, прошу всех женщин по имени… Татьяна выйти в центр зала, — раскатисто призывает усач в парчовом халате, спускаясь с колесницы.

Да, сюрреализм есть сюрреализм. Но происходящее неумолимо скатывалось в китч, переходящий в треш! Стою на месте — а как иначе! — с тоской глядя на коллег из испанской делегации. И тут, обойдя всех Татьян, игриво позирующих в центре зала, дон Сальвадор подходит ко мне (о Боже!), опускается на одно колено, зачем-то ощупывает голенища сапог, затем возглашает:

— Вот она, Гала! — и водружает мне на голову ту самую золотую шляпку-туфлю…

Фотоаппараты, камеры, оркестр (не сбежать)… Приходится совершить круг почета с доном Сальвадором. И тут интрига прояснилась: под гримом скрывается коллега по Щукинскому театральному училищу (до Института Сервантеса я преподавала там историю зарубежной литературы), ныне заслуженный артист Российской Федерации Родион Овчинников. Шуточка сослуживца. Но стечение обстоятельств — параноидально-критическое совпадение — достойно титула далинианского «чуда». К тому времени в моей жизни уже случилось пять чудес, связанных с Gala — Salvador Dalí. Приключение с золотой шляпкой в Музее Революции долгое время казалось шестым: фарсовым и финальным. Седьмое чудо времен ковида вдохновило меня начать работу над книгой.

Первое чудо произошло весной 1988 года. Еще до открытия выставки Дали в Пушкинском музее — окончательно подтвердившей реальность перестройки и смену эпох — я поступила в аспирантуру филфака МГУ. Темой моего диплома (весьма увесистого) была литература каталонского авангардизма, в том числе манифесты Дали. В Испании, как и наши педагоги-испанисты, я тогда еще не была.

Судьба филологов-зарубежников в советские годы напоминала сюжет «Принцессы Грёзы» Эдмона Ростана: страстная любовь к далекому и недостижимому идеалу, что не мешало слагать вдохновенные поэмы (а также писать книги и защищать диссертации). И вдруг мне предлагают поехать в Испанию. Это была командировка от Союза писателей: на писательский конгресс в Мадриде в качестве переводчика Льва Ошанина.

Перестройка уже наступила, но железный занавес еще не был отправлен в переплавку. Характеристику с места учебы — для получения выездной визы — должны были подписать 12 человек, в том числе представители центрального парткома МГУ. Задача явно выходила за рамки реальности. Заверяя подписью обязательные формулировки — «политически грамотна» и «морально устойчива», партийные функционеры ставили под удар собственную карьеру в случае невозвращения командированного из капиталистической страны. На филфаке у меня был статус «умеренной антисоветчицы» (так сообщила дама из международного отдела) — после того как на первом курсе я организовала вечер к 90-летию Марины Цветаевой с выступлением барда-диссидента Петра Старчика. Цветаевский вечер в стенах филфака казался счастливой первокурснице столь естественным событием, что оповещать деканат казалось излишним. Уже в финале концерта в переполненную аудиторию ворвалось испуганное руководство, «несанкционированное мероприятие» прервали, пригрозив отчислением «при повторении подобного самоуправства в стенах университета».

Комсомольские собрания я исправно прогуливала, но активно работала в Студенческом научном обществе. Первым сюрпризом стало то, что на филфаке мою характеристику подписали, явно не желая связываться (на дворе все-таки перестройка). И зачем вызывать огонь на себя, если на парткоме МГУ аспирантку точно «зарежут» и в Испанию не пустят.

Итак, направляюсь на заседание парткома (от сочетания слов до сих пор оторопь) в главном здании МГУ. Рядом с лифтами толпа окружила книжный киоск. Явно «выбросили» что-то из дефицитных изданий (о, незабываемая советская лексика). Из толпы, работая локтями и прижимая к груди заветный томик, вырывается дяденька — типичный партработник. Спрашиваю:

— Что дают?

Смотрит торжествующе:

— «Двадцать три ступени вниз», — поглаживает синий переплет и добавляет с придыханием: — Про царскую семью, с подробностями…

Тираж документальной повести Марка Касвинова об эпохе Николая II и расстреле в Ипатьевском доме, впервые опубликованной в конце 1970-х, в годы перестройки достигнет миллиона экземпляров. В киоск МГУ как раз «завезли» второе издание.

Еду в лифте на десятый этаж сталинской высотки, думая о том, сколько сублимированного монархизма скрыто в душах советских функционеров. Вхожу, за столом с красной скатертью — как на картине «Гимн Октябрю» Герасимова в миниатюре — сидят пять дяденек, один в один как тот — с томиком. Смотрят сердито и подозрительно: «Зачем аспирантке в капстрану?». Один, косясь из-под очков, говорит:

— Ну, для начала расскажите про административную систему Испании.

Нужно же проверить «политическую грамотность». А мог бы спросить имя министра здравоохранения Болгарии — и все, неграмотных от винта. В ушах возникает шепоток их коллеги: «Про царскую семью…» Что-то клацает в сознании, начинаю:

— Испания до сих пор является монархией. Правящая династия — Бурбоны.

Постепенно перехожу к «подробностям», благо испанские друзья исправно привозили журналы Hola и прочие источники светских сплетен для пополнения лексики.

Рассказываю про то, как король Хуан Карлос катается на лыжах в горах в Бакейра-Берете, а друзей принца Филиппа возит в багажнике своего спорткара Porsche 959. Про приемы во дворце Маривент на Майорке и королевские регаты, про то, как на яхте «Фортуна» король с королевой Софией пришли в Кадакес, чтобы пообедать с Сальвадором Дали. И он вел себя чинно, а не как с Арамом Хачатуряном.

История про Дали, исполнившего в чем мать родила «Танец с саблями», особо впечатлила членов парткома. Один из строгих судий даже предложил чаю, похмыкивая от удовольствия (теперь-то мы знаем, что Хачатурян в Испании не бывал, но легенда-то жива). В общем, больше часа я работала Шахерезадой, после чего один из разомлевших дяденек чеканным голосом подытожил:

— Мне кажется, что товарищ Пигарёва хорошо разбирается в административном устройстве Испании. Дополнительных вопросов нет.

Судя по всему, он был главным. Остальные покорно подписали бумагу. Когда я появилась с характеристикой, утвержденной в парткоме МГУ, филфаковские начальники недоверчиво передавали ее из рук в руки (уж не знаю, что они подумали). Делиться с ними монархическим лайфхаком не стала (тогда и слова такого не было).

Путешествие в Испанию с лауреатом Сталинской премии первой степени Львом Ошаниным достойно романа. Ограничусь сюжетом с Сальвадором Дали. Конечно, я мечтала доехать до Фигераса, но покидать Льва Ошанина не имела права (все-таки в рабочей командировке). Ошанин не знал, кто такой Дали, но в неведомый Фигерас сопроводить меня согласился, если я возьму все расходы на себя и куплю ему «в этом Фиг-городе кружку пива… большую».

В музей поэт идти отказался, терраса на площади сильнее манила автора бессмертных слов «Пусть всегда будет солнце!». В залах прохладно и пустынно — тогда еще Театр-музей в Фигерасе не был Меккой мирового туризма. Смотрительницы — милые каталонские девушки в белых блузках — казались сюрреалистическими объектами в окружении провокативных творений дона Сальвадора и по контрасту с бабушками из Эрмитажа.

Тогда я неплохо говорила на каталанском и начала расспрашивать о каких-то деталях. Девушки поинтересовались, откуда я. Ответ «из Москвы» (напоминаю, на дворе 1988 год) поверг их в шок. Спешно был вызван кто-то из дирекции музея. Чинный каталонец, потрясенный живым свидетельством проникновения каталанского языка в Россию, предложил посидеть на диванчике в форме губ Мэй Уэст («строго запрещено, но ваш случай — исключительный!»), затем принес кофе в чашке с Дон Кихотом, которая на зеркальном столике отражалась в виде черепа, а также папку рисунков Дали: «Шедевры! Никогда не выставлялись!».

В упоении восторга мой новый знакомый не знал, что бы еще предложить гостье, которая казалась ему инопланетянкой, почему-то говорящей на каталанском и цитирующей наизусть редкие тексты Дали (диплом не прошел даром). Вдруг его осенило:

— Сегодня после закрытия музея мэтр хотел пройтись по залам. Хочешь его увидеть? Могу спрятать за занавеской, только, умоляю, не выходи. Иначе меня уволят. Жди, пока сам выведу из музея через служебный подъезд.

Теперь настала моя очередь таращиться на автора невообразимой идеи как на инопланетянина. Честно говоря, я совершенно не осознавала, что Дали еще жив. Одно дело — читать в испанской газете про пожар в замке Пуболь, от которого Дали чуть не погиб, другое дело — убедиться, что он — как и сама Испания — существует на самом деле.

Оказывается, не просто жив, а обитает в здании, соединенном с музеем. В башне Галатеи, украшенной гигантскими яйцами и «наростами» из множества одинаковых хлебцев (pa de tres crostons), традиционных для Верхнего Ампурдана…

Повторяющийся узор на занавесках (музей уже закрыт, стою у окна в тайном убежище) больше напоминал не хлебцы, а морские гребешки, которыми украшен «Дом с ракушками» в Саламанке. Знаменитый дворец в стиле платереско скорее всего, и вдохновил Дали на хлебный декор башни: если саламанкская стена покрыта ракушками Сантьяго то чем хлебцы Ампурдана хуже?

Сюрреалист Дали играет с позднеготическим образцом, а купец Арсений Морозов еще в XIX веке с точностью воспроизвел в Москве декор дворца из Саламанки (за занавеской в темноте неуютно, вот и всплывают привычные картины). Башни «Мавританского замка» Морозова на Воздвиженке украшены ракушками, как башня Галатеи — хлебцами. Помнила ли Гала Дали про московский особняк? Не ей ли пришла в голову эта идея: фасад в Саламанке плоский, а в Москве — такая же круглая башня, как и башня Галатеи, Torre Galatea, в честь Галы названная. Кто из двоих автор идеи — художник или муза?

За занавеской душно. Только бы не чихнуть. Время тянется бесконечно. И вдруг открывается дверь — полоса света. Опираясь на двух лакеев, из перехода, соединяющего музей с башней Галатеи, выходит Сальвадор Дали. С трудом переставляя ноги, как в замедленном кино, шествует мимо. Не помню почти ничего, кроме головокружения и саднящей мысли: «Только бы не упасть в обморок, человека же уволят!». Шокировало не явление «самого Дали», а решительная невозможность того, что он — современник. Казалось, что с эпохой Гарсиа Лорки, расстрелянного в 1936-м, нас разделяет вечность, и Дали ведь — оттуда. Здесь и сейчас пребывать во плоти он не может. Как будто рядом появился живой Микеланджело. Часы растекаются, время течет не по правилам (на то оно и время Дали!).

Финал истории привел бы дона Сальвадора в восторг. Благородный каталонский рыцарь — истинному кабальеро страх должностного преступления неведом — вывел меня из закрытого музея. Посреди площади я обнаружила лауреата Сталинской премии первой степени. Он крутился, размахивая руками, и зычно выл, подобно раненому зверю. Все посетители из музея давно вышли, свет потушили, даже бар на площади закрылся. Переводчица исчезла. Явно сбежала, решила эмигрировать, завезла бедного поэта в глухомань и бросила… Пришлось спешно отправиться в соседний бар, купить очередную кружку пива. Большую.

Поэму о встрече с Дали поэт Лев Ошанин выслушал без энтузиазма. Кто он, этот Дали? А страху-то сам Ошанин натерпелся! На следующий день в Барселоне к нам присоединился писатель Владимир Маканин. Вот он историю оценил, потом не раз пересказывал коллегам в ресторане Дома литераторов.

По возвращении в Москву поэт Ошанин «выдал» ностальгические строки:

Голубую куртку, вошедшую в историю советской поэзии, я забыла в аэропорту и совершенно не жалею. Зато часы с растекшимся циферблатом — как на картине Дали «Постоянство памяти», — купленные в тот знаменательный день в Фигерасе, до сих пор со мной. Раз в два года меняю кожаный ремешок. Время они отсчитывают исправно. Напоминая вместе с тем о его текучей относительности.