Если закрыть рукой гимнаста, сидящего на кубе у Пикассо в «Девочке на шаре», то девочка-балерина сразу теряет равновесие и вот-вот упадет со своего шара. А если закрыть девочку — гимнаст становится таким грузным да и одноногим, что нет сомнения: с куба он не поднимется никогда. Просто посмотришь на картину, ничего не закрывая, — с девочкой и гимнастом все в порядке. Они всего лишь задумчивые и неприкаянные, устали бродяжничать по пыльным дорогам.
Секрет любимой с детства картины — тогда она еще висела в главном здании Пушкинского музея, в гулком зале с высокими потолками, — открыла мне, семилетней, бабушка Таня, Татьяна Пигарёва (по второму мужу Алексеева), замечательный художник, аспирантка Веры Мухиной в те годы, когда Пикассо еще был спрятан в запасники, как и прочие формалисты-авангардисты.
Мухина изваяла «Рабочего и колхозницу», — спаянных в едином порыве и неразделимых, как гимнаст и девочка, — для Всемирной выставки в Париже 1937 года. Для этой же выставки Пикассо написал «Гернику». Жаль, не успела спросить бабушку, встречались ли там Мухина с Пикассо и понравился ли строгой Вере Игнатьевне испанский павильон.
Секретом композиции «Девочки на шаре», — который когда-то стал для меня первым шагом в понимании того, как интересно и многосложно устроено искусство, — делюсь с Сонсолес Эспиносо, женой председателя правительства Испании. Она по-детски улыбается и водит ладонью перед глазами, закрывая то девочку, то гимнаста.
Хосе Луис Родригес Сапатеро прибыл в Москву с однодневным официальным визитом в декабре 2004 года (он недавно победил на выборах и возглавлять правительство будет еще восемь лет). Пока сам он удалился на встречу в Кремле, мне поручили его красавицу жену, оперную певицу, педагога и любительницу всего прекрасного.
В Успенском соборе мы обсудили русские иконы и европейскую романику, после чего Сонсолес Эспиносо спела Ave Maria по соседству (и по собственной инициативе) в церкви Ризоположения под аплодисменты японских туристов. Затем мы переместились на смотровую площадку вокруг купола храма Христа Спасителя, дабы обозреть город с высоты птичьего полета. На большее, к сожалению, времени не оставалось, нас ждала на обед жена испанского поела.
Все это время в багажнике представительской машины путешествовал чемодан — сразу после обеда мне нужно было улетать в Мадрид «по делу, срочно», билеты были куплены задолго до известия о визите Сапатеро. Застольный разговор коснулся Пушкинского музея, Сонсолес мечтала посмотреть русскую коллекцию импрессионистов, заехать туда хотя бы на час она успевала, но я уже не могла ее сопроводить.
Время до самолета было рассчитано по минутам. Аперитив: показываю в телефоне фотографии особняка Сергея Щукина со шпалерной развеской коллекции, еще не поделенной между Пушкинским и Эрмитажем. Закуски: переносимся в Альгамбру, где бродил в тоске Анри Матисс, уехав в Испанию после того, как Щукин отказался купить у него «Танец» и «Музыку». Весь Париж насмехался, карикатуры в прессе, куда уж в московский особняк на Знаменке такое. Но Щукин отважно изменил свое решение…
— Подожди, — говорит Сонсолес, — а зачем ехать прямо сейчас в аэропорт, если ты можешь улететь позже на нашем самолете?
Так мы оказались перед «Девочкой на шаре», успели сравнить два андалузских натюрморта, написанных Матиссом во время того же путешествия по Испании в 1910 году, порадоваться его «Испанке с бубном» и даже добежать до Риберы и Мурильо.
Вечером того же дня под звуки оркестра по ковровой дорожке во Внуково прошествовали Хосе Луис Родригес Сапатеро с Сонсолес и члены делегации. Все налегке, утром прилетели, вечером — обратно. За ними по той же дорожке шагала я с чемоданом на колесиках, как персонаж из другого кино.
Правительственный самолет, элегантные пилоты приветствуют каждого лично — улыбаются и жмут руку (о, доковидная эра тактильности), как будто все давно знакомы и только и дожидались новой встречи. В салоне отдельно стоящие кресла, мягкая белая кожа, сажусь, пристегиваюсь, полетели. Официанты, ужин, морепродукты. И тут из приватного салона появляется Сонсолес с приглашением выпить по бокалу кавы. Приветливый и веселый Сапатеро (уже избавившийся от галстука и пиджака) жестом фокусника открывает бутылку:
— Juvé & Camps, Milesimé Brut, неплохой урожай 2001 года, за встречу!
Остаток перелета проводим втроем в гостиной, где о самолете напоминают лишь иллюминаторы. Сапатеро рассказывает о кремлевских впечатлениях, Сонсолес восхищается московским собранием Пикассо и рассказывает мужу про девочку и гимнаста. Знала бы бабушка Татьяна, на каких высотах (в прямом и переносном смысле) мы о ней вспомним. Пикассо открывает дверь в закулисье испанской политики.
— Да, с Пикассо нас ждут проблемы, — возвращается из эмпиреев к реальности глава правительства, — баскские националисты как раз отправили запрос в Сенат после отказа Центра искусств королевы Софии выдать «Гернику» на выставку в Музей Гуггенхайма в Бильбао. Да, конечно, юбилей, 25 лет возвращения «Герники» в Испанию — важная дата, но нельзя ее больше возить, из музея отправили подробный технический отчет, состояние холста критическое. Она после парижской выставки переезжала 32 раза (!), не картина, а рабочая лошадка — собирала деньги для Республики. Паковали же не в коробку, а скручивали — раскручивали. Все, наездилась! Переезд из Прадо в Центр искусств королевы Софии — последний. «Гернику» и в Барселону просили на Олимпийские игры, и в Хиросиму на 50-летие бомбардировки, и в парижский Музей Помпиду, там сам Миттеран письмо подписывал. Нельзя по техническим причинам. Но как это объяснить баскам? Все расписали, экспертизы, заключения. Нет, они про политическую конъюнктуру и про неуважение к автономии. Какое неуважение? Кракелюры по всему холсту!
Через несколько месяцев в газетах появится официальный ответ председателя правительства Хосе Луиса Сапатеро на парламентский запрос о причинах невыдачи «Герники» на выставку в Страну Басков. Тема возникнет в прессе еще раз в преддверии 2007 года, когда к 70-летию бомбардировки Герники и десятилетию открытия Музея Гуггенхайма в Бильбао баски снова будут просить выдать им главную работу Пикассо и снова получат тот же, профессионально мотивированный отказ.
В 2006 году, к 25-летию возвращения «Герники» в Испанию и 125-летию Пикассо (а также к 70-летию его назначения директором Музея Прадо), масштабная выставка «Пикассо. Традиция и авангард» прошла одновременно в двух главных музеях Мадрида: в Прадо и Центре искусств королевы Софии. Невыездные шедевры остались на месте: к «Менинам» Веласкеса впервые была доставлена серия «Менин» Пикассо из Барселоны. Эпоха барокко встретилась с авангардом в базиликальном зале Музея Прадо, а другие работы великого бунтаря и ниспровергателя развесили по всему музею в диалоге с его учителями — Веласкесом, Сурбараном, Эль Греко.
В Центре искусств королевы Софии напротив «Герники» поместили «Расстрел 3 мая» Гойи, редко покидающий Прадо, визуальные цитаты из которого можно найти в работе Пикассо, не говоря уж о единстве трагедийной темы. Выставку открыли король Хуан Карлос (ныне «в отставке») и королева София, а также Хосе Родригес Сапатеро и Сонсолес Эспиноса. Приятно читать новости и заговорщически улыбаться, вспоминая Пушкинский музей и наш сюрреалистический полет.
«Герника» Пикассо станет постоянным сюжетом жизни. Путешествуя на мотоцикле по северу Испании, я случайно — перепутав дорогу, — окажусь в Гернике, где встречу женщину, пережившую ту бомбардировку, и буду играть с ее сыном в баскский мяч на месте их исчезнувшего дома. О картине я подготовлю несколько публикаций, прочту десятки лекций, найду ранее не замеченные детали и даже напишу свою первую картину, принятую на выставку и вошедшую в каталог.
К 80-й годовщине бомбардировки Герники в Институте Сервантеса открылась выставка «Герника: Испания 1937 — Москва 2017». Мне выпала честь быть куратором коллективного проекта 30 российских, испанских и латиноамериканских художников. Работы, вдохновленные «Герникой», создала команда прекрасных живописцев и скульпторов, среди них близкие друзья: Катя Ковалева, Лена Будина, Лиза Ольшанская, Ольга Фридлянд, Дмитрий Рытяев, Иван Лунгин, Дюдя Сарабьянов. За время подготовки выставки родилась идея интерпретации «отсутствующего» цвета, существующего в черно-белой «Гернике» подспудно. Воплотив эту идею на шести маленьких холстах, я показала композицию второму куратору, художнику Наталье Георгадзе, не называя автора. Она одобрила работу, тогда уже пришлось раскрыть инкогнито. Концептуальная композиция интерпретатора-примитивиста достойно смотрелась (как говорили сами художники) среди работ музейного уровня. Пикассо бы не обиделся.
Правительственный самолет приземлился в военном аэропорту Торрехон-де-Ардос в час ночи. Кино продолжалось. Председатель правительства Сапатеро и его очаровательная жена, помахав рукой на прощание, улетели на вертолете. Члены делегации разъехались на машинах, каждого ждал шофер. Стою одиноко с чемоданчиком посреди военного аэропорта. Какая-нибудь Мата Хари была бы счастлива подобной авантюре, но мне, уже владеющей секретами полемики вокруг «Герники», хотелось скорее домой к подруге.
Подхожу к пилоту. Звонок по рации: «Полковник Перес, старший лейтенант Гомес…» Подъезжает машина с бронированными окнами, вся в антеннах, шофер в погонах. Едем на этом военизированном такси (Mambo Taxi из «Женщин на грани нервного срыва» Альмодовара нервно курит в сторонке) на улицу Сайнс-де-Баранда у парка Ретиро. Вынимаю чемодан на колесиках из багажника, напичканного спецтехникой. Где вы были, операторы жизни, которая всегда переигрывает кино?
Однако истинным финалом путешествия — и несравненного опыта в роли президентской контрабанды — стало возвращение в Москву. Мадридский пограничник долго разглядывал паспорт:
— Где штамп о въезде в Испанию?
Отвечаю чистую правду:
— Я прилетела неделю назад на личном самолете Сапатеро на военную базу Торрехон-де-Ардос — там печатей не ставили.
Пауза. Пограничник окидывает меня уничижительным взглядом, явно выражающим его вполне логичную мысль: «А с виду вроде вменяемая…». Решает не связываться и ставит штамп о выезде.