Лена: И в чем тайна?
Матео: Не знаю, я должен написать, чтобы узнать…
Во времена Сервантеса, Лопе и Кальдерона спектакли играли с полудня до захода солнца. Представление начиналось с loa — короткого пролога, в котором зрителей знакомили с сюжетом пьесы, восхваляли всех причастных, а также великое искусство театра. Акты спектакля перемежались шутливыми интермедиями.
В этой книге (а любая книга — театр, впрочем, как и «весь мир») речь пойдет об Испании. Но как восславить всеми любимую страну в кратком прологе? После путешествия от Сан-Себастьяна до Мадрида художница Наталья Гончарова писала: «Испанию я очень люблю. Мне кажется, что изо всех стран, где бывала, это единственная страна, где есть какие-то скрытые силы. Этим она близка России». Подобных признаний хватит на многотомник.
Хотя строки Гоголя из «Записок сумасшедшего» давно скомпрометированы неуемным цитированием, «открытие» господина Поприщина бессмертно: «У всякого петуха есть Испания… она у него находится под перьями». Ирония лишь подтверждает аксиому. Испанская культура как магнит притягивает к себе творцов и читателей, путешественников и исследователей — и где только не обнаружишь «под перьями» испанский след, испанское эхо, притяжение тех самых «скрытых сил».
Испания — бастион, выдвинутый в океан; земная окраина, на карте похожая и на бычью шкуру, и на раскрытую ладонь, — была и есть Великий Театр Мира, «Зрелище круга земного». Так назвал свое главное творение — «Theatrum orbis terrarum», первый географический атлас мира Авраам Ортелий, друг Питера Брейгеля и географ при испанском короле Филиппе II. В ту эпоху над владениями испанской державы «никогда не заходило солнце». Но и сейчас, когда земная география сузилась, Театр великой испанской культуры с тем же успехом блистает на подмостках мироздания.
Расшифровать название книги, которую вы держите в руках, можно самыми разными способами. Недаром мастера испанского барокко довели до совершенства культ концептов, символов и аллегорий, при помощи которых ум — ingenio — способен приблизиться к тайне Божественной Метафоры, выразить сокровенное и невыразимое через то, что нас окружает, — в скрещении и взаимопревращении смыслов и сюжетов.
«И» и «Я» — не только слово «ИспаниЯ» от первой до последней буквы, но и напоминание, что формула от «А» до «Я» обманчива и уязвима. Девять глав — девять актов пьесы, в которой на суд читателя представлены важнейшие сюжеты испанской культуры. Каждый «акт» — отдельная история, плод многолетних штудий автора, а также жизненных перипетий, суде́б скрещений и даров фортуны. Приключения королевских коллекций и рождение Музея Прадо, поиски портретов Сервантеса и мадридский макабр, «Менины» Веласкеса и тяготы Гражданской войны, «Герни́ка» (sic!) Пикассо и встречи с Сальвадором Дали, авангардное искусство времен Франко и мир Педро Альмодовара.
Название первой главы начинается со слова «История», последней — со слова «Язык». Но «И» не ограничивается Историей, а лишь задает цепочку ассоциаций: Искусство, Истина (попытка к ней приблизиться), Искренность, Изыскания… а «Я» — не только символизирует Язык во всей многозначности этого понятия, но и Ясность (удалось ли?) или Явь (помня, что «жизнь есть сон»). Каждую главу можно читать как отдельный сюжет. И все же по мере странствий от Реконкисты к Альмодовару из мозаики тем и эпох, из их диалога, неожиданных параллелей, отзвуков и отражений нам Является образ Испании. Один из возможных, еще один.
Никуда не уйти и от лексического значения «Я». Уже больше 30 лет мое «я» с Испанией неразрывно связано. Испания — моя профессия. А для испаниста профессия становится судьбой. Об этом еще на первом курсе филфака МГУ строго предупредила нас Наталья Родионовна Малиновская. Семинар по истории испанской литературы начался со слов: «Вы должны выбрать себе дело на жизнь». А когда трепещущие студенты пришли с первыми курсовыми в квартиру маршала Малиновского на улице Грановского, любимый педагог представила нас своему мужу — Анатолию Гелескулу.
Встреча с живым гением всегда судьбоносна. Жанр лоа предполагает превосходные степени в эпитетах, но здесь суперлатив уместен и безотносительно жанра: именно гением был этот поэт, который никогда не публиковал свои стихи (была тетрадка — сжег). Дом двух великих переводчиков-испанистов, — где заново родился русский Федерико Гарсиа Лорка, а также Сальвадор Дали (чей писательский талант порой перевешивает прочие его дарования), Хуан Рамон Хименес и Рамон Гомес де ла Серна, Антонио Мачадо и Франсиско де Кеведо, — стал для нас не только вторым домом, но и главной кафедрой Университета.
Гелескул говорил тихо, с интонацией древнего сказителя, аэда, порой смешивая факты с тем литературным вымыслом, который точнее самой реальности: «Почти через три века после Сервантеса, в самом начале Гражданской войны, когда не было еще ни интербригад, ни русских летчиков в Испании, небо Мадрида защищала эскадрилья, которую на скудные пожертвования снарядил и возглавил Д’Артаньян французской литературы, писатель Андре Мальро. Десятилетия спустя журналист его спросил: „Почему для вас и для вашего поколения Испания значила так много, что вы шли за нее умирать?“ Мальро — герой Сопротивления, любимец де Голля. Естественно было бы ожидать, что он заговорит о солидарности в борьбе с фашизмом. Но он ответил неожиданно и кратко: „Потому что Дон Кихота создал испанец“».
Специалисты по творчеству Мальро этой фразы никогда не встречали (что случайно выяснилось в Мадриде на конференции, посвященной теме Испании во французской литературе), хотя «славного рыцаря» Мальро упоминал часто и утверждал, что в тюрьме можно читать только три книги: «Идиот», «Робинзон Крузо» и «Дон Кихот». Но разве в этом дело? И Анатолий Гелескул, и Наталья МалиновскаЯ в Испании были всего один раз, но они ее создавали — и воссоздавали — в советской Москве. Поэтому в «Я», безусловно и прежде всего, живут они и все наши УчителЯ.
Благодаря учителям и судьбе (о, благосклонная Fortuna), Испания стала для меня второй родиной. Я показывала Москву королеве Испании Софии и режиссеру Карлосу Сауре, летала на правительственном самолете Хосе Родригеса Сапатеро и видела, при совершенно сюрреалистических обстоятельствах, живого Сальвадора Дали (впрочем, и ужин с королевой с трудом укладывается в рамки реальности).
В моей скромной коллекции хранятся картина классика испанского авангарда Альберто Санчеса, камень из браслета чилийского поэта Пабло Неруды и открытки, написанные рукой Галы Дали, которые она отправляла из Европы своей московской подруге. А также рисунки Карлоса Сауры; советская десятирублевка, оставшаяся от авантюры с покупкой стульев, в которую мы ввязались с Педро Альмодоваром; скульптура каталонских castellers — строителей «человеческих замков» — и миниатюрная копия камня баскских harrijasoketa — поднимателей тяжестей, — подаренные легендарным испанским бардом Пако Ибаньесом.
Это лишь верхушка айсберга, малая часть коллекции воспоминаний. Поэтому, следуя традиции испанского театра, главы этой книги будут перемежаться интермедиями, историями про Испанию через личное «Я»: мемуарами и культурологическими курьезами.
Интермедии расцветят тот образ Испании, который воссоздается через «академические» факты, дополненные — как же иначе! — находками, новыми ракурсами и личной интонацией. Если главу считать «часом» (наше право), то представление «от И до Я», по меркам испанского лета, продлится как раз от полудня до заката.
Позволим интермедии вклиниться в лоа. Ранним утром первого в жизни дня в Испании, еще в советском 1988 году (восьмерка в нумерологии — число провидения, судьбы и гармонии), я отправилась в Прадо на свидание с «Менинами».
Мы были последним поколением испанистов, которое училось еще при «железном занавесе»: вероятность того, что предмет наших штудий удастся лицезреть воочию, казалась близкой к нулю. В научном зале Библиотеки иностранной литературы мы «читали» паэлью и херес из подвалов Гонсалес Биас, закаты над Сьерра-де-Гуадаррама и фильм «Андалузский пес». Когда наконец-то удалось попробовать и увидеть, оказалось, что читать порой не хуже: школа воображения учит интенсивности восприятия.
Вот он, фасад Прадо, известный по сотням альбомов и книг (неужели музей существует на самом деле?!). Памятник Гойе (да, на том самом месте!). Гитарист в черной шелковой рубашке играет перед входом пока что закрытого музея «Gran Vals» Франсиско Тарреги. «Большой вальс» еще не превратился в Nokia tune, первый музыкальный рингтон мобильных телефонов, звучащий по всему миру десятки тысяч раз в секунду. Гитарист вторил московским заезженным пластинкам, бесценным подаркам первых испанских друзей.
Диего Веласкес. «Менины» (фрагмент). 1656. Мадрид, Прадо
Фрейлина-менина подает инфанте горшочек — букаро — из красной глины. Считалось, что сосуды из этой глины не только сохраняют напитки прохладными, но и придают им целебные свойства.
Хуан Карреньо де Миранда. «Петр Иванович Потемкин, посол России». 1681. Мадрид, Прадо
В конце 1980-х годов на музейной этикетке надпись была куда более лаконичной: «Посол Иванович».
Миг настал. Гранитные ступени. Открываются двери Прадо. В холле «Карл V, попирающий фигуру Ужаса». Но мы-то знаем (спасибо, научный зал Иностранки), что Карл, гордый своей победой над турками, хранит неожиданный секрет: император-то голый! Скульптура со съемными доспехами, под которыми скрыта обнаженная фигура. Уникальный памятник эпохи Возрождения, читали, репродукции видели. Здравствуй, Карл Габсбург в облике античного божества!
А вот и он — в боковом зале по дороге к «Менинам» — единственный русский, непременный персонаж в списках шедевров коллекции. Бородатый воевода в красном кафтане: золотое шитье, меховая оторочка, цвета Тициана. Табличка справа от позолоченной рамы: «Посол Иванович». Не знаю, хохотал ли так кто-либо за историю Прадо (к счастью, обошлось без свидетелей).
Глава первого русского Посольства Петр Иванович Потемкин, увековеченный Хуаном Карреньо де Миранда, придворным художником Карла II, смотрел на веселящуюся соплеменницу величаво, но чуть обиженно. Пришлось написать письмо директору музея, чтобы этикетку исправили. Так, собственно, и началась наша дружба с Музеем Прадо.
А сам «посол Иванович» (теперь он в каталоге честь по чести: «Piotr Ivanovich Potiomkin») в «статейном списке» об испанцах писал замечательно: «Во нравах своеобычны, высоки. Большая часть их ездят в каретах. Неупьянчивы: хмельного питья пьют мало, и едят по малуж. В Ишпанской земле будучи, Посланники и все Посольские люди в шесть месяцев не видали пьяных людей, чтоб по улицам валялись, или идучи по улицам, напився пьяны, кричали. Домостройные люди, наипаче всего домашний покой любят». Это уже традиция: пишем об Испании, но все равно получается — ненароком — о родных пенатах.
И наконец-то пустой (благодать утренних минут!) овальный зал в сердце музея. В глубине — «Менины» Веласкеса. Инфанта Маргарита приветствует (меня!) легким реверансом. Фрейлины — те самые менины — почтительно склонились. Карлица Мария Барбола смотрит угрюмо, Николасито Пертусато толкает ногой сонного мастифа. На заднем плане, у открытой двери, Хосе Ньето, распорядитель покоев королевы. А слева у мольберта — Главный распорядитель дворцовых покоев, королевский камергер, он же величайший художник Испании Диего Веласкес.
Персонажи картины разглядывают входящих. Веласкес смотрит в упор, задумчиво застыв с кистью. Охватывает смятение, хочется поклониться в ответ, кажется, что отражаешься в зеркале вместо Филиппа IV и королевы Марианны Австрийской, а главное, физически ощущаешь магнетизм живописного пространства, мистическое притяжение глубины, наполненной реальным воздухом. Недаром Лука Джордано, посетив Мадрид чуть позже Петра Потемкина, назвал картину Веласкеса «богословием живописи». Еще шаг — и войдешь внутрь холста. Ничто не мешает переступить невидимую грань, исчезнуть в сияющем проеме двери… Какие там «Хроники Нарнии».
И тут появляется группа американцев с гидом — дамой в буклях:
— Вы видите самую знаменитую картину в мире (палец торжествующе поднят кверху), ее написал Веласкес. На ней служанка-менина подает инфанте Маргарите кувшинчик с водой, настоянной на лепестках цитрусовых (палец взлетает выше), — кока-колу XVII века. Пройдемте в центральную галерею!
Эта фраза мадридского гида стала универсальным мерилом рассуждений об искусстве, да и обо всем на свете: от «богословия» до «кока-колы» располагается вся палитра смыслов. Иногда удается выхватить что-то важное, ранее не замеченное и от «кока-колы» максимально удаленное, но не всегда получается запомнить или записать.
Фрески Франсиско Гойи в «Сикстинской капелле» Мадрида — часовне Сан-Антонио-де-ла-Флорида
Это единственная в мире церковь с городской толпой в росписях купола и архитектурным «клоном» по соседству.
Истинные мастера, от Джотто до Гойи (можно, конечно, и помпейских коллег припомнить), работали над фресками методом «одного дня» — по-испански jornada. Художник накладывал на стену только такое количество свежей штукатурки, сколько он рассчитывал расписать за световой день. Иначе просохнувшую известь приходилось сбивать.
Всегда мечтала хоть на толику приблизиться к этому принципу работы. Ритм жизни так щедро «разбрасывает свежую штукатурку», что чаще всего не успеваешь закончить, запечатлеть, обдумать что-то замеченное. Эта книга — попытка завершить ряд избранных фрагментов воображаемой и необъятной фрески по мотивам Испании.
Кстати, «дневные швы», границы между jornadas, можно разглядеть в росписях Гойи в Сан-Антонио-де-ла-Флорида, единственном в мире христианском памятнике, где горожане являются персонажами росписей купола наряду со святым. Вокруг этой мадридской часовни сложился сюжет, вполне соответствующий средневековому жанру exempla — назидательных «примеров», не только дающих моральные уроки, но и наглядно демонстрирующих законы (а также загадки) причин и следствий.
Часовню в столичном предместье Франсиско Гойя расписал в 1798 году по заказу Карла IV и под куполом, в нарушение всяческих канонов, поместил колоритную вереницу своих современников, внимающих святому Антонию: седобородые старцы и разряженные махи, юноши-зеваки и богомолки, хитрые сводни и хулиганистые мальчишки. А в глубине — лица-схемы, предвестники его «черных картин».
В 1919 году сюда из Бордо перевезли останки художника, только без исчезнувшей загадочным образом головы (как тут не вспомнить вышеупомянутого Гоголя). Десять лет спустя Сан-Антонио-де-ла-Флорида сделали музеем, отреставрировав почерневшие от свечной копоти фрески, а для проведения служб построили ее точную копию: анекдотичный пример клонирования в истории архитектуры. Так и стоят рядышком часовни-близнецы на берегу мадридской речки Мансанарес. Предместье времен Гойи теперь стало центром города. До Королевского дворца — рукой подать.
В начале XXI века окрестности Мансанареса полностью преобразились в рамках грандиозного проекта Madrid-Río, семикилометрового парка, проложенного на месте кольцевой трассы М-30, спрятанной в туннель. Начинается парк как раз недалеко от Сан-Антонио-де-ла-Флорида и идет до центра современного искусства Matadero Madrid, бывшей городской бойни, где Педро Альмодовар снимал фильм «Матадор». В конце парка над Мансанаресом возвели два моста-близнеца в виде эргономичных сводов, украшенных мозаикой.
Эти мозаики создал Даниэль Каногар (сын знаменитого абстракциониста Рафаэля Каногара, одного из героев этой книги) по весьма интересной технологии. Объявили кастинг среди жителей соседних кварталов, выбрали 50 волонтеров. При помощи особых креплений их подвешивали к стреле башенного крана, а Каногар фотографировал снизу. Картинки увеличили и по пикселям выложили мозаику «Созвездия». Теперь своды мостов, ведущих к Matadero Madrid, украшают наши современники, парящие в небе: задорный скейтер, старушка с тростью, влюбленная парочка, девушка с зонтиком, фотограф.
Парк вдоль реки стал образцом актуальной урбанистики, собрал букет международных премий и кардинально изменил облик испанской столицы. После прогулки от Сан-Антонио до Matadero (как раз от полудня до заката с остановкой на обед) я делюсь с попутчиками первым ощущением: как остроумно Каногар выстроил диалог между Гойей и современностью! Теперь на Мансанаресе две пары близнецов: два моста и две часовни. У Гойи в куполе парят горожане XVIII века, а живые «созвездия» передают им привет из XXI.
Мост «Созвездия» с мозаикой Даниэля Каногара, за ним — мадридский центр современного искусства Matadero Madrid.
Для фигур «Созвездий» позировали обычные мадридцы, жившие по соседству.
Случайно выяснилось, что с Даниэлем Каногаром у нас много общих друзей. Творцов всегда радостно благодарить, пишу письмо с комплиментами его концепции. Ответ повергает в изумление: «Как же так? Я об этом и не думал, но все точно сошлось! Можно я буду упоминать про Гойю в интервью?».
Художник часто не осознает символичность своего замысла, но существуют метафизика города, внутренние законы искусства, та самая повседневная мистика скрещений и сближений, которая диктует правила игры. История с часовнями и мостами — тому пример. Испанистика, как и любое гуманитарное знание, включает поиск невысказанного, но сказанного. Неявного, но существующего. Память вбирает множество фактов, образов, сюжетов — и порой дарит чудеса, возможность вспомнить — или заметить — нечто, ожидающее интерпретации, воссоединения с доселе ускользавшим смыслом.
Жанр интермедии дает свободу полету философских фантазий. Но даже академик Иван Павлов, — чей портрет стоит в кабинете у Марины и Ивана Пигарёвых, ученых-физиологов, моих родителей и главных учителей, — обращаясь к молодым ученым, говорил: «Как ни совершенно крыло птицы, оно никогда не могло бы поднять ее ввысь, не опираясь на воздух. Факты — это воздух ученого. Без них вы никогда не сможете взлететь… Но, изучая, экспериментируя, наблюдая, старайтесь не оставаться у поверхности фактов. Пытайтесь проникнуть в тайны их возникновения. Настойчиво ищите законы, ими управляющие».
С точностью естествоиспытателя Павлов сформулировал главные заветы для исследователя: скромность («никогда не думайте, что вы уже все знаете, и как бы высоко ни оценили вас, всегда имейте мужество сказать себе: я невежда»), последовательность («изучите азы науки, прежде чем пытаться взойти на ее вершины») и увлеченность («большого напряжения и великой страсти требует наука от человека, будьте страстны в вашей работе и ваших исканиях»). В этой книге много фактов — «воздуха ученого», однако отобраны они так, чтобы не просто фиксировать процесс и хронологию, но высекать искру смысла.
К вящей радости, «напряжение» и «великая страсть» из заветов академика Павлова, без которых к Испании и приближаться не стоит, никак не противоречат мечте знатока душ человеческих Ивана Гончарова, который вздыхал, проплывая мимо «гишпанских берегов» на фрегате «Паллада»: «Пожить бы там, полежать под олеандрами, тополями, сочетать русскую лень с испанскою и посмотреть, что из этого выйдет». Подтверждаю, многое может выйти, главное, чтобы штукатурка не засохла.
Закончу этот затянувшийся пролог — лоа пополам с интермедией — еще одним старым, но особо дорогим воспоминанием. В начале 1980-х меня, студентку филфака, пригласили переводчиком на кинофестиваль в Баку. На кинорынке Сергей Параджанов показывал западным прокатчикам «Легенду о Сурамской крепости», свой первый фильм, снятый после освобождения из лагеря. Озвучку фильма еще не закончили. Параджанов сам говорил за актеров, пел боевые песни, причитал старухой, катился камнями, блеял козой, завывал ветром. А я синхронила, как можно тише, «в ухо» испанцу (мне 18 лет, один из первых серьезных переводов).
В финале Параджанов встал — большой и лучезарный, сам как персонаж своего фильма. Раскланялся, принял букет от фестиваля и громко, раскатывая гласные, позвал: «А ну-ка, иди сюда, мое испанское эхо! Кра-а-асиво говоришь, я все тебя слушал — раз эхо получилось, то и голос будет!» И букет подарил. Это был первый букет за работу. Тогда думала, что он говорил про фильм и озвучку. Сейчас понимаю, что его слова — напутствие на жизнь…
Быть, по мере сил, испанским эхом — особая честь. Пикассо писал, что «искусство смывает с души пыль повседневной жизни». Еще точнее, искусство наполняет эту пыль смыслом. Спасибо читателям, что решились на испанское путешествие. Не обессудьте. Если что, мы не только Гарсиа Лорку, но и Псалтырь читали: «уготовихся и не смутихся».
Главный фасад исторического здания Музея Прадо. 2016