21

Бриар

Отец говаривал, что для перемен нужно время, но он ошибался. Чтобы изменить меня, времени не потребовалось вовсе.

Мимолетный проблеск семьи. Смерть одного родителя и объятия другого. Детские слезы. Признание. Рана. Честное мнение. Невольное предательство. Прикосновение — мгновение, которое жгло, пока не вспомнишь, что нужно отпрянуть.

Такие мимолетные моменты меняли людей. А время требовалось лишь на то, чтобы принять эти перемены.

Стоя на балконе, я думала о веселье, чувственности и безрассудстве, о том, каково это — быть человеком и быть лидером. Я думала об алой ленте, которой у меня больше не было, потому что я оставила ее в лесу, привязанной к кусту.

Я провела пальцами по губам. Я все еще чувствовала жар его рта и твердые плоскости его тела. Форму его члена, растущего для меня, его очертания, искусно трущиеся о мои складки сквозь одежду, твердость, прощупывающую мой клитор. Истерическое наслаждение, срыв прямо перед тем, как все зашло слишком далеко, прежде чем ощущения успели выплеснуться наружу. Долгие отголоски неутоленного голода.

Возможно, я остановила это. И все же я чувствовала шута повсюду.

Мама отказывалась отходить от меня ни на шаг. Она то и дело обнимала меня за талию или приглаживала волосы. Каждое прикосновение грозило мне слезами, под стать тем, что покалывали ее глаза.

Она проявляла чрезмерную заботу. Она прогнала служанку и сама приготовила мне ванну.

Я голодна? Хочу ли я свои любимые сливы на пару?

Как нога? Поможет ли еще одна подушка?

Всякий раз, когда я собиралась отмахнуться от матери, ее полное ожидания лицо заставляло меня передумать. Я была голодна. Моя нога выживет. Да, еще одну подушку, пожалуйста.

Когда я легла, она придвинула стул к моей кровати.

— Со мной все в порядке, мама, — настаивала я.

— Я знаю, — сказала она, набрасывая меховое одеяло на свое сиденье. — Я останусь всего на пару минут.

— Мама...

— Это не составит труда.

На рассвете я проснулась и обнаружила ее там же — она клевала носом, с открытым ртом и закрытыми глазами. Я позволила себе затаенную улыбку, но тут же прогнала ее, неодобрительно нахмурившись, когда она зашевелилась.

Элиот встретил меня у руин. Он бросился в пространство, и мы рванули навстречу друг другу, свалившись в объятия. Пока мы представляли собой беспорядочную кучу рук, он разглагольствовал мне в плечо. Представление о том, что мы с Поэтом потерялись, было тошнотворным. Монархия была в смятении, допрашивая всех о нашем исчезновении.

Элиот спросил, как я себя чувствую и не раздавил ли он меня своими объятиями.

Мое сердце подумало: У меня было то, чего желаешь ты. Я пробовала на вкус его язык и обвивалась вокруг его тела. Я чувствовала ритмичный пульс его эрекции, прижатой ко мне, и с тех пор хотела еще, хотела так сильно, что дрожала от этой потребности. И я все еще хочу этого, все еще представляю это, все еще жажду этого. И ничего этого не должно было случиться, и я не могу поговорить с тобой об этом, и мне жаль, что я украла его у тебя, пусть даже ненадолго.

Пожалуйста. Прости меня.

Мы зарылись в угол на траве, переплетясь пальцами и прижавшись друг к другу. Моя щека нашла убежище на его рукаве, который приобрел сказочную мягкость от многолетних стирок.

Элиот приподнял подол моей юбки, обнажил бедро и присвистнул, увидев швы. С кем-либо другим вне моего близкого круга демонстрация такого количества кожи была бы неприличной.

— Сколько раз я говорил тебе, что ты не бессмертна? — поддразнил он.

— Это всего лишь царапина, — сказала я. — Я прочнее, чем другие принцессы, которых ты знаешь.

— И ты не испугалась.

— Только не с шутом в качестве моего щита.

При упоминании Поэта Элиот всмотрелся в меня:

— Значит, он заманил в свои сети и тебя.

Я приняла невозмутимый вид:

— Не уверена, что ты имеешь в виду.

— Ты не хочешь рассказывать мне, что случилось, так что это, должно быть, травма, достойная песен. В таком случае, у него было время повлиять на тебя, если ты используешь шутки, чтобы скрыть правду, но я могу это вынести, поверь мне. Тебе не нужно оберегать меня от кровавых подробностей. Не то чтобы это не ранило мою душу — узнать, через какое смятение ты прошла, но ты мой друг, и я хочу знать, чтобы я мог тебя утешить. Я имею в виду, если случилось что-то еще, о чем стоит упомянуть, я это проглочу. Я большой парень — ну, не гигант, но ты понял, о чем я.

Раскаяние грызло мои ребра. За восемь лет я поделилась с ним каждой возможной правдой.

Я откинулась назад и посмотрела на него:

— Больше нечего рассказывать.

В замке было две тренировочные площадки. Одна для рыцарей. Другая для артистов.

Я проходила мимо последней с мамой во время утренней прогулки — редкий момент свободы для нее, пока солнце ползло по небу и разливало золото по зеленому дерну.

Она изливала душу по поводу того, что сказала Королева Лета:

— И я попросила ее прояснить, что она имела в виду... и у нее хватило наглости предположить... и я не могла поверить...

Моя голова склонилась к соседней лужайке, где перила огораживали тренировочное поле. Местная труппа Весны тренировалась на траве. Двенадцать гибких тел вращали шестами и танцевали, их полуобнаженные формы кружились, как диски. Они балансировали на низких балках и делали сальто с грациозно вытянутыми конечностями.

Шесть женщин. Пять мужчин.

Один шут.

Он свисал с дерева, используя руки, чтобы подтянуть тело вверх, пока подбородок не миновал ветку, затем снова опускался. Он делал это неоднократно. Вверх и вниз. Вниз и вверх. Его руки и торс напрягались, жгуты мышц тряслись от напряжения, покрытые слоем пота.

Капля пота стекала к его пупку и в низкий пояс штанов. Его бицепсы надувались, сокращаясь при каждом повторении. Тени подчеркивали бороздки его позвоночника, который переходил в напряженные ягодицы.

Я оседлала эти бедра и обвилась вокруг этих рук. Я чувствовала настойчивость и силу этих рук, когда они впивались в мои волосы. Я впилась в эти задыхающиеся губы своими. Я чувствовала, как его длина напрягается, твердая и крепкая, против меня.

На выдохе шут спрыгнул на землю и выхватил из травы кожаный бурдюк. Откупорив его, он запрокинул голову и сделал глоток. Пока его горло двигалось, у меня потекли слюни. Глубокая боль отягощала меня, пульс в самом центре мешал идти с грацией.

Живот шута сжался, когда он развернулся и взмахнул рукой по широкой дуге, перебрасывая бурдюк над головой другой акробатке. Он сделал это без предупреждения, но женщина поймала его, не прерывая вращения.

Они рассмеялись. Поэт подошел к ней, направил указательный палец на землю и обвел им круг в безмолвной просьбе. Она подмигнула ему и послушно выполнила еще один пируэт, пока он склонил голову и оценивал движения. Несмотря на ее дерзкий жест, в этой сцене не было ничего кокетливого. Они относились к своему ремеслу серьезно, их выражения лиц были так же сосредоточены, как и у остальной труппы.

Поэт заговорил с ней, предлагая некое руководство, используя руки, чтобы описать сложное движение. И после того, как она повторила его инструкции, женщина толкнула Поэта локтем и сказала что-то, от чего он усмехнулся.

— Бриар? — поинтересовалась мама, вес ее взгляда был тяжелым. — Бриар, ты слушаешь?

Я моргнула и собралась было повернуться к ней. Мне нужно было извиниться и восстановить остатки своей концентрации.

Но мы пересеклись с линией обзора Поэта.

Его тело напряглось, руки и спина заблокировались, как механизмы. Предвкушение вспыхнуло внутри меня, катастрофический и потворствующий своим слабостям импульс, если такой вообще существовал. Его голова наклонилась на долю дюйма через плечо, так что стала видна его напряженная челюсть, словно он мог взглянуть в мою сторону.

Мое дыхание замерло. Но через мгновение его фигура расслабилась, словно избавляясь от нежелательного зажима. Поэт продолжал советовать женщине, не удостоив меня ни взглядом.

Пока я прогуливалась, расстояние между нами снова увеличилось. Но затем я вытянула шею, когда подумала, что он не смотрит. И в тот самый момент он сделал то же самое.

Наши глаза наткнулись друг на друга, словно удары молнии, внезапные и опасные. В те мимолетные секунды наши взгляды замерли. Они столкнулись, как кулаки и губы.

По утрам я допрашивала маму о ходе Мирных Переговоров.

По вечерам горничная затягивала меня в элегантные платья.

В промежутках я была занята. Я следила за тем, чтобы мой график был заполнен: посещения тронного зала, чтобы засвидетельствовать королевский суд; королевский тур по оружейной и личный тур по кухням, где я благодарила персонал за гостеприимство и знакомилась с их именами и улыбками; праздничные обеды в присутствии Поэта; частные встречи с Элиотом; Семерка, выпытывающая у меня подробности о трех ночах с Поэтом в лесу; и турнир по рыцарским боям, который Поэт открыл громовой речью.

Но многие ночи я смотрела в пустоту. Как и сейчас.

Эта привилегированная жизнь научила меня всем королевским словам, необходимым для правления. Но в эти дни я задавалась вопросом о честных словах, которые я никогда не рассматривала, тех, что скапливались у меня в горле.

Я не знаю. Мне страшно.

Не уходи. Вернись. Отпусти меня.

Я перешла в тускло освещенный коридор по пути в архивную библиотеку, намереваясь разобрать стопку писем от советников из Осени. Большая часть корреспонденции касалась социальных споров, и мама позволяла мне брать на себя подобные послания, пока была занята. Помимо этого, я планировала исследовать исторические доктрины, касающиеся обращения с прирожденными душами, в надежде найти лазейки или хоть какую-то информацию, которую Поэт мог бы использовать в свою пользу.

За углом мои шаги замедлились, а затем и вовсе прекратились. Письма, которые я держала, скомкались в моих руках.

В нише, обставленной креслами и диванчиками, Поэт полулежал, прислонившись к увитой плющом колонне. Одетый в черный бархатный камзол с лацканами цвета румян, он казался рассеянным. Его профиль был повернут от меня, линия челюсти склонялась к окну с переплетами.

Он был не один.

Дворянин подошел к шуту, его подбородок был напряжен, словно он собирался с духом. Низким тоном мужчина пробормотал что-то, прежде чем положить руку на столб и наклониться. Похоть затуманила его лицо, когда он наклонился к Поэту, а затем поднял палец к заблудшему локону волос Поэта.

Это отвлекло внимание шута от того, о чем бы он ни думал. Его быстрые рефлексы сработали. Его рука взметнулась, тыльная сторона ладони преградила путь пальцам мужчины, прежде чем тот успел дотронуться.

Восторженное выражение озарило лицо дворянина, словно он играл с набором спичек. Никогда не делайте предложений Придворному Шуту, если только не хотите рискнуть сгореть.

Иногда в хорошем смысле. Иногда нет.

Поэт посмотрел на мужчину с отстраненным выражением лица. Или, может быть, он был более вовлечен, чем казалось, и просто обдумывал предложение дворянина.

Ощущения скопились горячими комками. Мой желудок сжался. Жар испепелил мои сетчатки. Все обжигало, как летящий пепел.

В разгар раздумий шут повернул голову. И его глаза остановились на мне.

Пока мы смотрели друг на друга, чувство вывихнутости захлестнуло горение других ощущений, словно что-то вырвало из привычного места.

Принцесса всегда проявляет сдержанность и стойкость.

Собрав всю до последней унции достоинства, которой я обладала, я развернулась и зашагала в соединительный коридор. Как только я оказалась вне досягаемости, я остановилась в колоннаде. Застыв там, я сжала ладонь вокруг перил и попыталась унять свои быстрые выдохи.

Позже в библиотеке солнечный свет просочился сквозь окна, свет контрастировал с черными полками, на которых лежали книги и переплетающиеся шнуры плюща. В отличие от деревянных панелей, аккуратных встроенных шкафов, компактных ниш для учебы и центрального мезонина в хранилище Осени, эта коллекция была просторной и высокой. Полки возвышались, статуарные и узкие, а не короткие и широкие. Кроме того, они были организованы в проходы, а не встроены в стены, как мобильные декорации, а не постоянные элементы.

Несмотря на это, запахи старого пергамента и веллума оставались прежними. Они никогда не менялись, независимо от Сезона.

Мне было нужно это. Мне был нужен этот аромат старых книг, веющий по библиотеке, и удовлетворительный час продуктивности. Найдя угловой стол, я с головой ушла в работу и корпела над вестями из дома до тех пор, пока мои пальцы не испачкались чернилами, а запястье не заныло.

Все это время я не думала о нем с тем мужчиной. Я не утруждала себя домыслами о том, что они делают, что Поэт заверил меня, что не станет выставлять свои связи напоказ ради Элиота.

Я не представляла, как они шепчутся или прикасаются. Я не представляла, что они хотят большего, берут большее. Я не представляла, как они уединяются в комнате Поэта, сбрасывают одежду и сплетаются языками. Я не представляла их в постели, и кто будет сверху. Я не представляла, как они разрывают простыни, как раскачивается матрас, или какие звуки издают эти мужчины.

Я ничего такого не делала. Это было не мое дело.

Мои брови не хмурились. В груди не зияла пустота.

Я не чувствовала себя лишенной вещей, которые не могла назвать. Я не чувствовала укола разочарования или тлеющих углей ревности.

Я не могла. Я не позволю этим вещам случиться со мной.

Сочиняя очередное письмо, острый кончик пера царапал пергамент. В нижней части страницы я надавила слишком сильно. Чернила брызнули из пера и растеклись, как деготь, по листу.

Я уставилась на беспорядок, затем ушла, чтобы найти тряпку. Когда я вернулась к столу, лист выглядывал из одной из рукописей. Кому-то другому это показалось бы просто канцелярской бумагой, как и остальные мои заметки.

Мой пульс забился. Я вытащила послание, развернула его и пробежала глазами по содержимому. Два слова, написанные плавным курсивом, петляли по бумаге.

Ничего не было.

В большом зале он играл со своей аудиторией. Он жонглировал монетами, подбрасывал их к потолку, а затем швырял их в сторону зрителей. Все кричали и улюлюкали, пытаясь поймать золотые монетки.

Приталенный кожаный камзол с сапфировым ромбовидным узором облегал фигуру Поэта, пока он проходил мимо всезнайки, который утверждал, что у него есть глаза на затылке. В последовательности движений позади него Поэт сменил порядок столовых приборов мужчины, этот подвиг был легким и быстрым, к веселью гостей, но его цель ничего не заметила.

По мнению Королевы Фатимы, третий кубок вина был лишним для ее мужа. Поэт убедил ее позволить монарху осушить четыре, за что Король Базил чуть не посвятил шута в рыцари на месте.

В другой день, у лотосовых прудов, шут декламировал стихи своим поклонникам. Когда он прохаживался по деревянным мостикам, пересекающимся над водой, такие слова, как «жаждать» и «провоцировать», струились с его языка, как атлас.

Шут и его труппа развлекали гуляк на газоне, усыпанном тюльпанами. Они подбрасывали себя в воздух и прыгали по земле. Он двигался как жидкость. А когда он закончил элегантным наклоном головы, его глаза скользнули в мою сторону, и он обнаружил, что не он один запыхался.

Я сидела в кресле посреди беседок из глицинии, беседуя с Королевами Зимы. В этот момент рука, балансирующая на свече, разлучила нас. Шут преподнес мерцающую свечу, в которой когда-то отказал мне, его жест заставил толпу замолчать.

Мое сердце совершило яростный толчок. Я приняла подарок, наши пальцы соприкоснулись. Его лакированные ногти задели мои костяшки, а мои гладкие пальцы столкнулись с его мозолистыми.

Обмен вызвал шепот. На самом деле, я знала о семи заслуживающих внимания челюстях, которые отвисли.

Поэт склонил голову, а затем усилил свой голос так, чтобы все слышали:

— Ваше Высочество. Это запоздало, ибо линикс был вам не ровня. Какая честь быть спасенным Осенью. Итак, благодарю вас.

— Пожалуйста, — сорвалось с моего языка. — Я... постоянно спасаю мужчин.

Озорство блеснуло в его зрачках, видение было таким ангельски коварным. Черная и белая краска прочертили его виски завитками, рисунок закручивался на концах.

После долгой паузы Поэт кивнул Зиме и моей внимательной матери, а затем развернулся на каблуках.

Когда он отходил, Каденс поморщилась на меня и сделала обиженный глоток вина. Пози и Вейл бросили на меня заинтригованные взгляды.

Остальные решили подать голос. Квеста произнесла одними губами: «Любимчица шута», что вызвало подавленные смешки у Фрейи, Лизетт и Рианнон.

Хотя она была осторожна, чтобы королевские особы не услышали, моя голова метнулась в сторону женщины. В то же самое время сапоги Поэта замерли на месте. С медлительностью хищника его лицо прочертило наемническую линию в сторону дам.

Их веселье рассыпалось, проглоченное целиком, когда он направился в их сторону. Чаша с дольками абрикоса балансировала на коленях Квесты, а ее вилка застыла между пальцами.

В быстрой последовательности движений Поэт выбил рукоять столового прибора из ее застывшей хватки, заставил его подлететь в воздух и поймал другой рукой — и все это время не сводил лица с ее лица. Он присел на корточки, поравнявшись с миской, шатающейся на бедрах дамы, и уставился на нее:

— Единственный человек, который может смеяться над принцессой, — его голос сочился ядом, — это она сама.

Несмотря на то, что он осторожно вонзил зубья в дольку абрикоса, Квеста подпрыгнула, словно он вонзил инструмент в твердую поверхность. Поэт поднес кусочек к губам. Он раздавил его зубами, не спеша жуя, и пожирал фрукт, наблюдая за ней.

Мои мысли разлетелись. Я не хотела, чтобы он унижал даму, но мой рот приоткрылся, как сломанный замок.

Квеста энергично закивала, выражая свое понимание. Удовлетворенный, Поэт положил вилку в ее миску, подмигнул остальным открывающим рты дамам и зашагал прочь с лужайки.

В тот же вечер перед выступлением я нашла дверь в его гримерную. Элиот сообщил мне, что артистам предоставили такое место, рядом с большим залом и соединенное инкрустированным проходом. Я пробиралась мимо нескольких танцоров, которые приседали в реверансе и ускакали прочь.

Я постучала. Мягкая перкуссия моих костяшек вторила стуку в моей грудине, стук был настолько тяжелым, что казался несоразмерным моему размеру. Как возможно, чтобы мое тело содержало столько звука?

Поскольку внутренняя задвижка не была заперта, дверь приоткрылась под моей рукой. Я заглянула в щель, мой взгляд наткнулся на просторную спину Поэта. Он сидел перед зеркалом, одетый в распахнутый халат пыльно-розового цвета, атлас спадал на пару облегающих эбеновых штанов. В отражении он проложил путь сурьмы под веками и размазал складку пальцем.

Мои пальцы закололо от желания закончить работу. Украшение изменило его черты лица с озорных на дьявольские. Очарованная, я наблюдала, как он наносит макияж.

Рука Поэта замерла. Его зрачки остановились на чем-то в зеркале. Я была так сосредоточена, что не заметила, как мое отражение попало в его периферию.

Глядя на меня, он отложил кисточку для глаз и стал ждать. Десятки вариантов толпились у меня на языке.

Я могу защитить себя. Мне не нужна твоя защита.

— Шут, — начала я, формальность казалась безвкусной на моем языке. — Моя очередь благодарить тебя.

Поэт встал и повернулся ко мне. Халат распахнулся и свисал с его плеч, полы расходились вокруг торса. Он сделал размеренные шаги, выражение его лица приводило в электрическое состояние каждую пульсирующую точку, которой я обладала.

Замерев в дверном проеме, шут уперся локтем в раму. В низком регистре, из которого сочился пар, он сказал:

— Нет нужды, Высочество.

Ответ проскользил по моему горлу, как кончик перышка. Это было не столько предложение, сколько настойчивое требование — курсив, выгравированный в камне.

Под моим балдахином час спустя я проигрывала каждый момент, от его похвалы до его тени, набрасывающейся на меня в дверном проеме, как богато украшенный кинжал — роскошный и смертоносный.

Воспоминания вывели наш поцелуй на поверхность, жесткий удар его языка, бешеный темп его рта и его собственническая хватка на моих ягодицах. Я думала о его пальцах, цепляющихся за мое колено и бросающих меня в него, раздвигающих мои бедра вокруг него и подгоняющих нас друг к другу, как недостающие части пазла. Пока наши бедра бились друг о друга, его рот исполнял тот же ритм, что и его член, его язык прощупывал меня так глубоко, что я чувствовала это до самых подошв.

Если его губы могли сделать это с моими, что бы они могли сделать с остальными частями меня?

Вопрос подтолкнул мои пальцы вниз по животу, затем дальше к пупку, бедрам и ляжкам. Я сглотнула, звук был слышен в скрытой комнате. Моя рука опустилась, прокрадываясь к месту, которое заставило мои щеки пылать.

Смущение, любопытство и потребность привлекли мое прикосновение под ночную сорочку. Я покосилась на дверь спальни, затем перевела взгляд на потолок. Мои бедра согнулись в коленях, тонкое одеяние сползло по склонам моих ног, пока подол не собрался вокруг бедер.

Под одеялом открытая сорочка обнажала обнаженное средоточие моего тела и приветствовала мою блуждающую руку, приглашая ее войти. Мои зубы впились в нижнюю губу. Незаконность этого замедлила мои манипуляции. И все же теплая пульсация влекла мои пальцы ближе, и ближе, и ближе.

Мои пальцы коснулись пучка волос, растущего из моего центра. Небольшой звук задрожал в моем горле, и новое беспокойство пронеслось по моему ядру. Пульсация усилилась, сопровождаемая ужасной болью, от которой мои стены намокли.

Мне нужно было чувствовать больше, знать больше, искать больше. Моя рука метнулась внутрь и обхватила мою интимную плоть — и я ахнула.

Разорванное «О» сорвалось с моего языка, когда я добавила больше давления, моя ладонь массировала ложбинку. Каким-то образом мое тело знало, что делать. Я медленно покачивала бедрами, отдаваясь трению в экспериментальном темпе.

Дезориентирующие ощущения собрались там, где я терлась. Мурашки пробежали по позвоночнику. Горячая жидкость хлынула из моих стен. Но вместо того, чтобы остановить эти чувства, каждый штрих возвышал их, тревожа и разочаровывая меня до такой степени, что их было недостаточно. Моя плоть потрескивала, как будто лава текла по моим венам.

Вкратце, я познала экстаз в лесу Весны. Я попробовала его, мне дали вступление. И хотя я знала, что женщины могут достичь таких же высот самостоятельно, что они могут сделать это сами с собой, я не представляла, что это может быть так глубоко.

Это подтолкнуло меня глубже. Когда мои пальцы прочертили щель моих бедер, крошечный всхлип вырвался из моих губ. А затем я вошла в себя, мой палец проскользнул между веточками волос и через мягкий, влажный шов.

Мучительное тепло заставило мое тело шипеть. Мой рот приоткрылся в безмолвном стоне, шок от стимуляции вымыл мои мысли.

Мои внутренности разлетелись, канал расширился, а затем сомкнулся вокруг пальца, когда он прощупывал. Я гладила внутри, проникая в себя, а затем отступая, трение захватывало дух.

С ладонью, поддерживающей бугорок плоти, и пальцем, снующим между складками, я начала устойчивый ритм. Я следовала за ощущением, каждый проход лишал меня кислорода и вызывал больше скользкости из моего центра. Мои бедра раздвинулись шире, подошвы уперлись в матрас, а пальцы ног скрутились в простыни.

Затем я добавила второй палец.

Крик, который я сдерживала, вырвался из моего рта, звук разломился, когда я заполнила себя до краев. Жидкость покрыла мои пальцы, когда я качала в углубление, и полосы удовольствия пронзили мои конечности.

Используя ступни как рычаг, я ударилась о свою руку, как распутница. Мое запястье врезалось в мое ядро, и пальцы бросались внутрь снова и снова, работая над собой, пропитывая себя.

Удовольствие накапливалось, пока я не промокла насквозь. Невнятные звуки угрожали вырваться из моих губ, но я сдерживала их. Я тяжело дышала под нос, пока искала с каждым рывком моих пальцев, преследуя что-то постоянно вне досягаемости.

А потом я представила его.

Я помнила, как его тело двигалось на тренировочном поле, когда он подтягивался вверх-вниз на той ветке, как сокращался его торс, вся кожа и сухожилия. Его атлетические ягодицы сжимались так, как это могло бы быть, когда он оказывался между раздвинутыми ногами любовника. Тяжелые, густые выдохи исходили из его легких, совпадая с темпом моей руки, когда она скользила внутрь и наружу из моего входа.

Он, вонзающий зубы в этот абрикос. Он, рисующий нить черного вдоль нижних ресниц. Он, в этих эбеновых штанах и шелковом халате.

Видения обожгли меня, так что я растаяла на своей руке. Пока я двигалась быстрее, мой большой палец нашел опухшее ядро нервов, поднимающееся из моего центра, и надавил на него.

Искры взорвались в этом месте. Гортанный крик вырвался из моего горла, прежде чем я успела его поймать.

Больше нецивилизованных звуков вырвалось из моих губ, когда я скользила по клитору, пока он не запульсировал. Усики собирались и расширялись, всякое подобие сдержанности бежало из моего разума. Вместо этого смущение превратилось в нечто более мощное, более сильное.

Все части работали в тандеме. Мои бедра раскачивались против моих пальцев. Два пальца нырнули, в то время как другой тер мой бугорок. Мой рот больше не контролировал себя.

Я представила его лицо над собой. Тени обрисовали его черты, когда он наблюдал, как я делаю это с собой, как он наблюдал, как я схожу с ума. Я представила эти глаза, застекленные эротическим зеленым, эти ресницы, подведенные грешным черным.

Я думала о том, как он касается меня таким образом. Я думала о том, как его пальцы сгибаются в этом интимном месте, как его рука раздвигает меня, открывая меня для него.

Мой темп стал его темпом. Мои пальцы стали его пальцами внутри меня, сгибаясь сильно и высоко между моих складок.

Я думала о его сильных руках, их ширине и длине, которые превратились в другую часть его, другой отросток, который мог сделать все это.

Все это и многое другое.

Я думала о его выражении лица, вялом от похоти, когда он вбивал свой член в мою чувствительную плоть. Я думала о том, как его головка бьется о мой клитор. Я думала о том, как он дразнит меня, соблазняет, берет меня.

Больше всего я проигрывала его слова. Каждая декадентская вещь, которую он когда-либо говорил, разгоралась вновь. Я фантазировала о том, как он шепчет, этот шелковистый голос соскальзывает мне в ухо.

Моя рука ускорилась, потянулась глубже. Жалобные звуки побежали вверх по моему горлу.

Ты насытилась? Или хочешь еще?

Мой позвоночник сорвался с матраса. Внезапно мои стены содрогнулись, изобилие жара хлынуло из моего тела. Пятна света взорвались в моем видении. Я вжала лицо в подушку, приглушая свои раздробленные крики, когда они ударялись о пух.

Этого было недостаточно. Мои зубы вонзились в ткань, шум моего оргазма взорвался в подушке.

Все это время его слова эхом отдавались. Все это время я расплеталась, как катушка ленты.

В кои-то веки я не могла помочь Элиоту. Я не могла мучить его своими ужасными текстами баллад, чтобы заставить его смеяться, и не могла развеселить его подношением сидра, привезенного из Осени. Я не могла умолять Поэта изменить свои чувства и сделать Элиота счастливым, как бы мне этого ни хотелось.

Шут задержался на пять дней, прежде чем разбить сердце моего лучшего друга.

Мы сидели у стены в руинах. Тишина охватила ограждение, пока ворон перелетал между рушащимися монолитами.

— Мне жаль, — сказала я, затем рискнула, — Хочешь поговорить об этом?

Ноги Элиота вытянулись перед ним, запястья свисали с колен, а затылок упирался в неровную каменную стену. Медленно он покачал головой, глядя на траву покрасневшими глазами:

— Если ты не против, — тихо сказал он, — я бы хотел побыть один.

Я поморщилась. Я никогда не встречала эту хрупкую версию моего друга, и у меня никогда не было недостатка в средствах, чтобы утешить его, чтобы облегчить его боль.

Я вняла его просьбе и прокралась из руин, стараясь изо всех сил скрыть боль. Часть меня понимала его безответные чувства. Но другая часть меня чувствовала нечто худшее.

Что-то постоянное.

В подземном аду люди жили в цепях. Там, внизу, инструменты наказания и пыток, разработанные Зимой, хранились в пределах досягаемости, на случай, если заключенный станет буйным или осужденный убийца скроет жизненно важную информацию. В таких случаях у Весны не было никаких сомнений в использовании щипцов, клещей, шипов, упряжек и лезвий, поставленных им самым изобретательным и невозмутимым Сезоном континента.

В Зиме врачи и ученые были членами зачастую бесчувственной культуры, большинство из них были безжалостно ледяными и редко тронутыми проявлениями страданий. Несмотря на утонченную натуру Сильвии и Дории, их внучатый племянник и назначенный наследник имел репутацию такого же ледяного и жестокого, как и их подданные.

Если это было правдой, каким правителем станет Зимний Принц? Холоднокровным, в отличие от своих правящих внучатых теток? Только время покажет.

В любом случае, преступники были не единственными заключенными душами, томящимися на нескольких уровнях под землей. Безумцы Весны были помещены в отдельное крыло темницы. Я хотела увидеть, отличаются ли их условия жизни — если это можно было отдаленно назвать жизнью — от Осени. Мне было стыдно осознавать, что я понятия не имею.

Поэт знал бы, как Сезоны сравниваются. Он бы приложил усилия, чтобы узнать.

Я добралась до вершины лестницы, которая исчезала в пустоте. Это была не тьма, не стены цвета слизи, не запах мочи и разложения, заставившие меня вцепиться в перила. Скорее, это был одинокий стон, доносившийся из этих глубин.

Это был слабый звук, который человек издает, когда находится на грани увядания. Мой отец издал тот же звук, когда умирал, когда весенний лес замер на мгновение, достаточно долгое, чтобы признать его последний вздох. Я пыталась похоронить этот момент под бесчисленными восходами и закатами.

Точно так же, такой шум был причиной, по которой я избегала темницы дома в Осени. Я позволяла матери заниматься ужасными делами и отводила глаза, когда виновные заключенные встречались со своим сезонным творцом на эшафоте. Разбираться с этими ужасами предстояло в будущем, но я не планировала терпеть их, пока меня не заставят.

Не позволяй этому подчинить тебя. Имей мужество. Ты крепче, чем ты себе представляешь.

Мой импульс говорил так. Как бы то ни было, опасения проскользнули, как змея, говоря мне, что я не готова к этому.

Багрянец окрасил перила, полосы словно кровь часто пропитывала руки стражников. Железные кандалы гремели, шум распространялся по лестнице. Кто-то всхлипнул — затем закричал от агонии, звук хлестал сквозь расстояние.

Как трусиха, я бежала. С поджатым хвостом я бросилась по коридорам, расталкивая двери и мчась по извилистому проходу. Мне было все равно, куда я направляюсь и кто меня видит. В своем оцепенении я врезалась в плечо, игнорируя испуганные возгласы свидетелей.

Обвинения кололи мой разум. Нужды людей были важнее моей робости. Если я не могла встретиться лицом к лицу с ужасным, у меня не было шанса стать стойким правителем для своих людей.

Мои швы сняли вчера, поэтому я схватила юбку и побежала, не нагружая ногу. Полдневный свет утопил меня в бледно-голубом, когда я пронеслась через ворота. Перегородка распахнулась, как пасть — и я врезалась в грудь Поэта.

— Какого хуя... — произнес он, отшатнувшись.

Я отшатнулась от него, и мое бедро врезалось в урну. Горшок ударился о землю и треснул, как яйцо, разбрасывая куски керамики. Руки Поэта метнулись и схватили меня за талию, спасая от того, чтобы я не рухнула вместе с этим беспорядком.

Моя дрожащая рука схватилась за живот.

— О, — пролепетала я. — Прошу прощения.

Узнавание промелькнуло на лице Поэта. Его брови сошлись, когда его внимание переключилось между урной и мной.

— Неважно, сладость. Люди бросаются в мою сторону все время.

Мы стояли во дворе с видом на огород в двадцати шагах от нас. Флотилия облаков проплывала над головой, их края были потрепаны и разорваны, как марля. Под соседней аркой вода стекала по трем ступеням плоского камня и просачивалась в неглубокий бассейн.

На нем был жакет, украшенный медными цепями. Под каждым глазом та же металлическая краска сужалась в четыре точки, похожие на перепончатые пальцы, каждый из которых заканчивался точками. Эти украшенные радужки были устремлены на меня, сужаясь от беспокойства.

— Бриар...

— Я в порядке, — пробормотала я.

Воспоминания пронзили мой разум. Скрежет кандалов. Одинокий, умоляющий вой заключенного. Крик, который последовал за ним.

Поэт оглядел меня. Осмотрев двор, он повел меня под арку. Спрятанная там, никто нас не увидит. Никто не увидит, как он игнорирует мой протест, притягивает меня близко и прижимает мою голову к своей грудине.

Я рассказала Поэту, что случилось, мои губы двигались против его жакета, мои выдохи скользили по его пульсу. Чем больше я истощала себя, тем больше зарывалась в него.

Он гладил меня по уху, потирая мочку подушечкой большого пальца. После того как я закончила, он выждал мгновение, прежде чем ответить.

— Мне потребовалось больше времени, чтобы решиться на эти ступени, чем тебе, — доверился он. — По моему скромному мнению дурака, ты не знаешь своей собственной силы. Ради всего святого, посмотри, что ты сделала с урной. Неуклюжая принцесса.

Юмор прорвался сквозь мое огорчение. Я издала оскорбленный смешок, звук, который достиг ушей Поэта и заставил его лицо смягчиться.

— Намного лучше, — проговорил он. — Юмор имеет свои достоинства, в конце концов.

Его успокаивающий тембр сделал противоположное тому, что должен был. Обновленное волнение зашевелилось, как мусор внутри меня. Мой голос и пальцы продолжали дрожать, уже не от печали, а от чего-то крайне непристойного, но инстинктивного.

— С тобой я думаю об одном. А потом говорю и делаю другое, — призналась я.

— Это называется быть человеком, — напомнил мне Поэт. — Ты не одинока в этом.

Возможно. Этот шут не был мне обязан ничем. Кроме королевских особ и влюбленных менестрелей, у него было право делать все, что ему заблагорассудится, с кем бы ему ни заблагорассудилось.

И все же, после того как я увидела его с тем похотливым дворянином, шут почувствовал необходимость объяснить в записке, что ничего предосудительного не произошло.

Из-за меня? Или из-за чувств Элиота?

Надеялась ли я на последнее или на то и другое?

За исключением того инцидента, Поэт не выставлял своих любовников напоказ. С момента отказа моему другу он воздерживался от публичных интрижек.

Он заботился об Элиоте. Он заботился и обо мне тоже.

Я думала о том, что я сделала с собой в постели той ночью, как неистово я довела себя до оргазма. Воспоминание бросило жар мне в лицо. Поэт никогда не смог бы догадаться об источнике. И все же я чувствовала себя разоблаченной, словно он мог увидеть откровенную разницу в моих чертах, словно он мог обнаружить, что я кончала от фантазий о нем.

Поэт.

Я не должна.

Я не могу это сделать.

Так останови меня.

Пожалуйста, просто останови меня.

Я заерзала, сориентировалась и выпуталась из его объятий.

— Добрый день, шут. Спасибо за твою помощь.

Во второй раз я бежала. Только в этот раз я не бежала.

Я не могла уснуть. За окном сбились в кучу облака, и пел соловей. К сожалению, колыбельная не помогла мне уснуть.

Лунный свет пятнал мое одеяло, пока я ворочалась от разочарования. Ткань натирала мои конечности, матрас казался слишком горячим, а комната казалась меньше.

Когда мой отец был жив, он обычно забирал меня из покоев по ночам и водил на прогулки. Его рука сжимала мою, пока мы пробирались сквозь сеть башен Осени. Мы охотились по мастерской ткачей и исследовали хранилище, полное старинных реликвий. Я играла в прятки с отцом, веря, что мы непобедимы и что нашей семье никогда не причинят вреда.

Прошли годы с тех пор, как я исследовала какое-либо место. И никогда — без него.

Я сбежала из темницы Весны — в этот раз. Я больше не позволю себе делать это снова, прятаться от тьмы или криков ее обитателей. До тех пор я могла размять свой ум и искать другие неизведанные пространства.

Но зачем ждать?

Я вскочила и отбросила одеяла, отказываясь анализировать это. Мои ноги коснулись пола и понесли меня через спальню к моему гардеробу.

22

Бриар

Поскольку мои покои патрулировали ночные стражи, мне придется действовать скрытно. Я оделась в кашемировое платье цвета розмарина с короткими рукавами и подходящий плащ, затем заплела волосы в свободный пучок на затылке. Протиснувшись сквозь замаскированную стеновую панель, я проскользнула в потайной ход и отважилась спуститься по холодной артерии, позволив жажде пространства и свободы вести меня.

Я шла в ровном темпе, выучив свои обычные маршруты. Обычно я выбирала путь к садовым руинам. Но после серии поворотов я вышла через другую панель, все еще в Королевском крыле, но достаточно далеко, чтобы обойти свою стражу.

Я вышла в пустую гостиную, уставленную мягкими диванчиками и гигантскими горшками с люпинами. Отсутствие шума в южном коридоре казалось многообещающим, поэтому я шагнула в этом направлении.

— Могу я вам помочь, Ваше Высочество? — поинтересовался мужской баритон.

Я резко обернулась, плащ метнулся вокруг моих ног. Рослый стражник лет сорока, с бордовыми радужками и кольцом, пронзающим нижнюю губу, стоял на посту у арки коридора. Стальные пластины покрывали его плечи, и, казалось, под кирасой он был сделан из камня.

В отличие от доспехов, его услужливое выражение лица и ямочки на щеках успокоили мои нервы. Когда мы с отцом носились по Осени по ночам, мы делали это открыто, потому что мы правили этими залами. Как королевские особы, мы имели на это право. Показное поведение — с опущенной головой или нерешительной походкой — заставило бы жителей насторожиться.

Хотя легкомысленная Весна не была двором, отвергающим приключения, мир тем не менее считал Принцессу Осени строгой пуританкой. Девушка с репутацией чистой, как сливки, с нравом сухим, как кремень, и ни единой косточки сорвиголовы в ее теле. Попасться на блужданиях без сопровождения было для меня нехарактерно, и это вызвало бы разговоры. Зачастую Весна любила придумывать истории, а не довольствоваться правдой.

Возможная ложь теснилась у меня на языке, пока я не вспомнила, что это все еще Королевское крыло. К счастью, мы были недалеко от покоев моей матери.

Имея в распоряжении этот арсенал, я состряпала самое подходящее алиби, а затем одарила мужчину скромной улыбкой.

— Признаюсь, вы меня поймали. Это довольно по-детски, но я не могу уснуть. Я ищу общества моей матери.

Стражник нахмурился, сделал очевидный вывод и ухмыльнулся, как и положено уроженцу Весны:

— Кажется, вы где-то потеряли свою стражу.

— Чепуха, — ответила я. — Напротив, я не оставила им выбора.

— Прикажете сопроводить вас? — предложил он, шагнув вперед.

Проклятье.

— Спасибо, но если есть хотя бы один маршрут, который я заучила наизусть, так это путь к покоям моей матери. Во всяком случае, чтобы я могла избегать его, когда она на меня сердится. Что касается ночных грабителей, легенда гласит, что у меня лицо острее меча, — или колючки, подумала я, — и мне стоит лишь нахмуриться, чтобы поставить врага на колени. Вы ведь не лишите меня такого триумфа?

Смешок вырвался из его груди. Без лишних слов стражник отошел в сторону.

— Ваше Высочество.

Юмор имеет свои достоинства, в конце концов.

Исполнившись уверенности, я проскользнула мимо него, чувствуя, как его глаза провожают меня. За первым же поворотом мои шаги стали легче, и тяжесть спала с плеч.

Вместо того чтобы отправиться в покои матери, как честная принцесса, я свернула в противоположном направлении. Расстояние между мной и Королевским крылом увеличивалось, пока я не покинула эту часть замка. Обновленная энергия потекла по моим венам. Мои ноги ускорились и замелькали по коридорам. Я схватилась за колонну, обогнула ее, выскочила в другой выход — и резко затормозила.

В одной из ниш Пози и Вейл стонали и терлись телами друг о друга, вжавшись в стену. У первой дамы одно бедро было закинуто на талию Вейл. Их рты вцепились друг в друга, а тела сладострастно двигались в такт поцелую.

Прошло полсекунды, прежде чем они заметили меня. Их затуманенные глаза распахнулись, и они отпрянули друг от друга.

— Ваше Высочество, — пискнули они.

— Сезоны, — воскликнула я. — Мне так жаль.

Кровь прилила к их лицам, скорее от возбуждения, чем от смущения. Свидание превратило их одежду в руины. Фарфоровые кружева лифа Вейл распахнулись, обнажив полумесяц смуглой груди.

Они сделали вид, что приводят себя в порядок, возясь с белым льном и позолоченным шелком. Вейл заправила свою левую грудь с потемневшим соском обратно в лиф, затем пригладила растрепанные волосы.

Я поймала себя на том, что пялюсь на них. С опозданием отвернулась, чтобы дать им время. Пока они приводили себя в надлежащий вид, я сделала вид, что заинтересовалась витражным изображением замковой клетчатой лужайки с тюльпанами, врезанным в ближайшее окно. Я и раньше была свидетелем их робких прикосновений, но понятия не имела, что все заходит так далеко.

Они были одного происхождения и из одного королевства, поэтому у них не было причин скрывать свои чувства. Я наткнулась на приемлемую интрижку, а не на табуированную оплошность.

Я заново осмотрела раковину, в которой они прятались, и задумалась, каково это — быть такой смелой при дворе. Встретиться там с кем-то — иначе, чем я встречалась с Элиотом — и броситься с ним в тень. Я делала это в лесу, но здесь все было гораздо ближе к чужим глазам.

Когда дамы закончили, я повернулась к ним и прочистила горло:

— Я... я прошу прощения. Я не хотела...

— Приносим свои извинения, — заявила Вейл.

— Я вам мешаю.

— Едва ли, — солгала Пози, все еще пытаясь отдышаться. — Вы заблудились, Ваше Высочество?

Я заколебалась. Типичная Бриар ответила бы, что это не их дело. Типичная Бриар не попалась бы, потому что она была бы в своих покоях и никогда их не покидала бы.

Мое присутствие удивило их. И чему же научили нас годы знакомства друг о друге?

Мои попытки узнать этих дам не продвинулись дальше поверхности. Неправильный прикус Вейл, ее бордовые радужки и волосы. Крошечный носик Пози, цветы, вытатуированные на ее ключице, и ее завидно пышные формы. Их кокетливые намеки и легкие родственные связи. Их волосы, украшенные цветочными бутонами, которые в конце концов съезжали набок из-за постоянной привычки откидывать голову назад во время смеха. Это вряд ли можно было назвать всеобъемлющим впечатлением о том, кем они были.

Я призналась:

— Я исследую.

Лицо Пози озарилось:

— Правда?

— Вы? — спросила Вейл, ее недоверие отражало чувства Пози.

— Я, — ответила я. — Вы бы... то есть... — Я сложила руки за спиной. — Я бы не отказалась от компании, если вы не против присоединиться ко мне.

Я ожидала, что они откроют рты от изумления. Я предвидела, что они извинятся и поспешат в какое-нибудь место, где смогут как следует надо мной посмеяться. Либо так, либо пробормочут свое согласие из чувства долга.

Дамы не сделали ни того, ни другого. Вместо этого они переглянулись, между ними произошел безмолвный обмен. Затем они выскочили из своего укрытия и с готовностью сплели свои руки с моими.

Облегчение захлестнуло меня. Наши юбки заколыхались вместе, завесы ткани зашуршали, когда мы отправились в путь по коридорам.

Пози и Вейл оказались знающими компаньонками, успевшими познакомиться с доступными уголками Весны. Комната портного, где рулоны ткани и катушки ниток вспыхивали под светом луны. Лаборатория парфюмера, забитая маслами, эссенциями и сушеными цветами. Морозный погреб с бочонками весеннего вина, закупоренными, запечатанными и звенящими, когда мы до них дотрагивались.

Пози пожаловалась на затвердевшие соски. Вейл промурлыкала дерзкий комментарий по этому поводу, что заставило ее любовницу улыбнуться, а затем она стянула бутылку мерло для нашей прогулки.

Наконец, мы вошли в хранилище, обитые черным бархатом стены которого впечатляли. Мои шаги замедлились, когда я нахмурилась, глядя на подвешенные портупеи, уздечки и розги.

— Что...

Но после еще одного осторожного шага мне не нужно было заканчивать вопрос. Мои руки сжались перед собой, и я изо всех сил старалась унять выражение лица. Металлические узоры инкрустировали коллекцию ремней и поясов. Розги были тонкими, как камыш, и опирались на выставочную стойку, а в нескольких открытых шкафчиках красовались предметы с бахромой, а также веревки, шелковые повязки на глаза и маскарадные маски.

Пози и Вейл вошли внутрь, бросая на меня игривые взгляды. Заметив что-то, они остановились и повернулись ко мне. Тревога, должно быть, угнездилась на моем лице, потому что внезапная неуверенность мелькнула на их чертах.

— Значит, это правда, — задумчиво произнесла Вейл. — Осень действительно так скромна, как говорят.

— Простите, Высочество, — поспешила сказать Пози. — Возможно, мы увлеклись. Это слишком?

Я сглотнула, не желая их обидеть:

— У нас есть свои личные предпочтения, как и у всех. Я просто немного опешила.

— Никогда не видели хранилища удовольствий, значит? — поинтересовалась Вейл без осуждения.

Как раз наоборот. Я никогда не видела ничего подобного, но не так давно обнаружила несколько похожих приспособлений в чьем-то гардеробе. Не то чтобы я собиралась в этом признаваться.

Пози взяла меня за руку и повела за собой:

— Разве вам не любопытно?

Нет, ничуть. Предметы казались либо легкомысленными, либо агрессивными, либо в высшей степени сложными. Хотя я знала, что Поэт хранит у себя в шкафу, ничего из его коллекции не было таким уж изнурительным или запутанным, хотя я видела несколько мягко напористых вариантов.

Кожу на голове закололо. Возможно, мне было немного любопытно.

Пози и Вейл провели для меня экскурсию, их голоса балансировали между озорными и царственными. По словам дам, это хранилище было открыто для любого, кто был в настроении оживить атмосферу в своих спальнях.

Я усомнилась, может ли это быть гигиеничным, пока женщины не указали на полки с перламутровой жидкостью, любезно предоставленной Зимой. Эти смеси, по-видимому, предназначались для очистки аксессуаров, восстанавливая их так, словно ими никогда не пользовались.

Пози и Вейл удалились, чтобы полюбоваться разнообразием палочек с перьями, наполнявших вазу, в то время как опасения удержали меня от продолжения в одиночку. Решив сохранять непредвзятость, я маневрировала по хранилищу и притворялась, что это исследовательская работа. Сцепив руки перед собой, я разглядывала каждый инструмент, словно находилась в музее.

Несмотря на характер этих устройств, мастерство исполнения было прекрасным. Темные цвета. Выразительные узоры. Само пространство было организовано, рационально, но роскошно украшено миниатюрной люстрой, прикрученной к потолку.

Я подошла к цепи, свисающей сверху, на которой висел ассортимент атласных лент. Мои пальцы скользнули по одной плотной, отороченной кружевом, моя кожа покрылась мурашками, когда она скользнула по моему запястью, как браслет.

Я моргнула и отдернула руку. Вейл и Пози спорили, одолжить ли одну из палочек с перьями, а затем и вовсе забыли принять решение, как только откупорили бутылку мерло.

Судя по тому, что я видела, что вино делает с в остальном здравомыслящими людьми, оно привлекало меня не больше, чем плевок. Но это было не мое королевство. Кроме того, Семерка хлестала спиртное и переносила его лучше, чем большинство воинов. Навеселе или трезвые — это едва ли отражалось на их поведении.

Они передавали мерло туда-сюда. Я отказалась от большего, чем один глоток.

— Я впечатлена, Ваше Высочество, — вмешался женский голос, этот звучал как ограненный драгоценный камень — красивый, но слепящий.

Наша троица вздрогнула. Мы обернулись к Каденс, которая проскользнула в комнату в платье из шелка цвета шартрез, пигмент которого конфликтовал с ее вечнозелеными локонами.

Дама указала на окружение, затем на Пози и Вейл, затем на сосуд в моей руке.

— Очень впечатлена, — подчеркнула она. — Опуститься до такого уровня. Ни за что бы не подумала.

Что я проведу свои драгоценные часы с двумя из Семерки. Что я ступлю в хранилище удовольствий. Что мои чопорные губы примут выпивку. Я бы тоже этого не предсказала. И все же, мне не понравился ее тон.

Будучи самой несдержанной из Семерки, Каденс также оказалась самой дерзкой. Возможно, она верила, что ее длинноногая, с острыми как бритва скулами красота может сойти ей с рук за то, что у нее язык, как у кобры.

— Какая приятная неожиданность, — сказала я сухо, затем изогнула бровь, ожидая, пока она сделает то, чего требовало ее положение.

С едва сдерживаемым фырканьем она присела в реверансе и выпрямилась.

— Что-нибудь приглянулось, Высочество?

Она бросила этот вопрос к моим ногам, как гранату.

Мой разум вернулся к ряду лент, хотя ни одна из них не была выкрашена в красный цвет. Благоразумно я не ответила на ее вопрос.

Пози и Вейл просияли, обрадованные ее появлением. В их голосах звучало извинение, потому что во время разговора с ней стало очевидно, что Каденс бродила с ними до того, как группа случайно разделилась. Вместо того чтобы искать свою спутницу, Пози и Вейл насладились интимным моментом, а затем присоединились ко мне.

Они сопровождали меня и забыли о своей подруге. Хотя я и сочувствовала Каденс, я не могла не упиваться тем, что выбрали меня. Особенно вспоминая, как ее глаза пожирали Поэта в тот первый день, или как они обменивались знакомыми взглядами в саду орхидей.

По словам Каденс, Вейл упоминала об исследовании этого хранилища ранее. Так она нас и нашла.

— Мы не хотели тебя бросать, — сказала Пози.

— Вы сделали то, что должны были, — отмахнулась Каденс.

Потому что я была принцессой. Потому что они были обязаны потакать мне — любить меня.

Ехидный ответ Каденс испортил мою фантазию о том, что я была предпочтительной компанией. Если я и хотела дать этой снобке презумпцию невиновности, то она официально меня от этого отговорила. Теперь, когда она была здесь, лишь вежливость заставила меня пригласить Каденс на нашу экскурсию.

На ее языке это означало доминирование в стае.

— Лизетт, Квеста, Рианнон и Фрейя тоже должны пойти. Мы просто ничего не можем делать без них. — Ее шея вытянулась, когда она допила остатки вина, а затем облизала губы. — Никого не оставляем позади. Разве Ваше Многоуважаемое Высочество не согласны?

— Нет, не согласна, — ответила я. — Это не побег. Это экскурсия. Фрейя, Лизетт, Квеста и Рианнон, — я намеренно перечислила их в алфавитном порядке, — доживут до того, чтобы поучаствовать в другой раз. К тому же, это слишком много людей, и мы поднимем шум.

Мудро рассудив, Каденс предпочла не давить на этот вопрос. Хотя я бы поставила свое коронационное ожерелье на то, что она редко даже садилась над нужником без своей клики.

Мы вышли из хранилища. Свернув в случайный коридор, мы забрели в крыло артистов, выйдя из незнакомого канала, несмотря на то, что я уже бывала в этом районе. Факелы гладили стены и ковры приглушенным оранжевым светом. Большинство комнат разделялись тупиками. На дверях красовались позолоченные таблички с именами, а в воздухе витал запах трав — обугленный, но сладкий.

Мой разум взбунтовался от перспективы слоняться здесь.

— Пойдемте, — поторопила я. — Это скучные помещения.

К сожалению, алкоголь уже давно расширил зрачки моих спутниц импульсивностью. Придворные обменялись вдохновенным взглядом, который царапнул мне нервы, потому что это могло означать только одно.

Одного человека.

В приступе кудахтанья они метнулись к двери Поэта, затем постучали, замечая себе под нос с веселым придыханием его претенциозную табличку. Они делали это с восхищением, словно он был самым забавным человеком на этом проклятом континенте.

Всплыл неприятный факт. Они нашли его покои без необходимости искать. По нежеланным причинам эта мысль пробудила во мне мерзкую сторону и подняла дыбом мою боевую шерсть.

Я поспешила за дамами. Мое шипение «Только не он» прозвучало слишком поздно.

Дверь открылась. Материализовался Поэт, один вид которого заразил меня нечистыми мыслями. На нем были спальные штаны, низко висящие на талии и подчеркивающие склоны его тазовых костей. Свет от ближайшего пламени очерчивал простор его кожи, придавая его напряженным грудным мышцам волнующий рельеф и подсвечивая растрепанные волосы.

Он не спал. Это было ясно по ясному, но небрежному выражению его лица. Хриплый звук раздался из его легких, скорее от расслабления, чем от истощения. А его глаза сверкнули интригой менее чем через секунду после того, как он открыл дверь.

Я сердито посмотрела на эту невыносимую гору мышц, затем на руки, которые он медленно упер по обе стороны от косяка. От этого рельеф его бицепсов вздулся, обнажив пару рук, обладавших силой удерживать его вес, когда он подтягивался на ветке дерева.

Очевидно, садовник отрезал Вейл, Пози и Каденс языки. Они пялились на него в тишине, беззастенчивые и раскованные.

Поскольку я стояла в стороне от придворных дам, внимание шута сначала остановилось на них.

Ямочка впилась в уголок его губ. Его пальцы постучали по дверному косяку, его короткие ногти были измазаны ониксовой краской.

— Ну и ну. Разве вы трое не трилогия.

— Пересчитай, — посоветовала я.

Зеленые глаза метнулись ко мне. Они вспыхнули, а затем заблестели от ликования. Я хотела спрятать этот образ в коробочку для надежности, чтобы смотреть на него всякий раз, когда мне захочется.

— У нас для вас миссия, сэр, — сказала Вейл.

— Мы искали вас в открытом море, — сымпровизировала Пози.

— Я и не ожидал меньшего, — съязвил Поэт, изучая меня. — Что я могу сделать для вас, прелестницы, чего я еще не сделал?

— Я могу назвать пару вещей, — промурлыкала Каденс. — Я думала, у шутов репутация тех, кто доводит начатое до конца.

Этот намек прополз по моей грудной клетке. Глаза Поэта метнулись к ней, их безмолвный обмен намекал на предыдущее рандеву. Возможно, она уже бывала гостьей в его покоях. Это объяснило бы ее смертоносный взгляд, когда Поэт предложил мне свечу в беседке из глицинии, не говоря уже о ее дерзком поведении сегодня вечером.

— Принцесса желает поисследовать, — объявила Вейл.

Переведя внимание и бросая мне вызов на дуэль взглядов, Поэт поинтересовался:

— У нее развился приступ шалостей, не так ли?

— Я бы не заходила так далеко, — заявила я.

— Вы ни за что не угадаете, где я ее нашла, — сказала Каденс, игнорируя мои широко распахнутые глаза. — Она была в хранил...

— Винном погребе, — вмешалась Пози, заметив хаос на моем лице. — Со мной и Вейл.

По правде говоря, ей следовало бы остановиться на «винном погребе». Предоставление излишней информации никогда не звучало честно. Более того, шут был мастером обмана, способным просеивать игру слов с чутьем ищейки.

Его проницательные черты исказились. Его глаза метнулись к Пози, затем снова скользнули ко мне. Он знал этих дам, как наверняка знал о существовании хранилища, поскольку владел подобными предметами. Кроме того, он понял слова, которые Каденс собиралась произнести.

Я сложила руки перед собой и выдержала его пристальный взгляд, хотя мои ноздри раздувались.

Что-то острое — и осведомленное — вспыхнуло на его лице. Будь он проклят.

Я не могла решить, быть мне благодарной или раздраженной, когда голос Каденс просочился в тишину. — Нам нужен мужчина, чтобы защитить нас, — флиртовала она, ее слова сочились, как сок. — Ну, знаете, от упырей и инкубов, которые бродят по этим коридорам с намерением украсть девственность у невинной.

— Как будто тебе нужно об этом беспокоиться, — съязвила Вейл.

— Чью девственность? — зевнул другой голос.

Я крепко зажмурилась. Этого не может быть.

Элиот зашаркал к нам, почесывая свои растрепанные светлые волны и моргая в сонном изумлении, глядя на нашу группу. По-видимому, наша глупость разбудила его.

Мой друг остановился, увидев меня.

— Бр... Ваше Высочество.

— Прости нас, если мы тебя разбудили, — пробормотала я.

Он не разговаривал со мной с тех пор, как Поэт отверг его. Непривычная к отдалению Элиота, я скучала по нему и волновалась, как он поживает. Даже сейчас, встретившись с ним взглядом, мой желудок сжался от вины и тоски.

Говоря о Поэте, глаза Элиота метнулись в сторону шута и погрузились в страдания.

Каденс заметила — все заметили, как менестрель и шут настороженно наблюдают друг за другом. Клянусь, если бы эта женщина прокомментировала это, последствия включали бы мой кулак и поездку в лазарет.

Паутина стянулась у меня на глазах. Элиот, влюбленный в Поэта, но думающий, что шут влюблен в Семерку. Каденс, влюбленная в Поэта, но думающая, что шут влюблен в Элиота. Пози и Вейл, влюбленные друг в друга — и в Каденс. Я, не влюбленная ни в кого. И Поэт, влюбленный в самого себя.

Несмотря на то, что Элиот подслушал нас, удаленное расположение комнаты Поэта дало нам преимущество. Мы свободно препирались. Пози и Вейл уговаривали испытывающего тошноту Элиота пойти исследовать замок вместе с нами. В свою очередь, Элиот бормотал отговорки. Каденс велела ему идти спать, если он собирается портить всем веселье. Я сказала ей, что нет нужды грубить, на что Элиот заявил мне — максимально формально, — что в защитнике не нуждается.

Вызывающе он передумал и принял приглашение. Он и троица дам заспорили о том, куда пойти дальше. Я попыталась сдержать спор, шикая на их перекрывающие друг друга шепоты.

Поэт щелкнул пальцами. Звук разорвался по коридору. Все замерли. Наблюдая за их реакцией, моя челюсть напряглась.

Я ненавидела его. Ненавидела, что он достигал того, чего не могла я. Ненавидела, что он причинил боль Элиоту и потворствовал Каденс.

Больше всего я ненавидела то множество катастрофических эмоций, которые он заставлял меня чувствовать.

— Ну-ну, — поручился Поэт. — Меня хватит на всех, однако я полагаю, что здесь главная принцесса. — Он посмотрел в мою сторону. — Ваше Высочество, свежий воздух сотворит с этим плаксивым отрядом чудеса. Я предлагаю нам исследовать легендарный лабиринт. Это вас устроит?

Сезонные предания убедили обитателей двора в том, что центральный колодец лабиринта исполняет желания посетителей. Это также было привлекательным местом, чтобы заблудиться. Поэт казался уверенным в том, как добраться туда незамеченными. Я подозревала, что он знал этот замок гораздо лучше, чем показывал. Я хотела посмотреть, насколько хорошо.

— Показывай путь, — приказала я.

— Как пожелаете, — сказал он. — Позвольте мне сначала одеться.

— Это обязательно? — посетовала Каденс.

— Да, — рявкнули мы с Элиотом на нее.

Менее чем через пять минут Поэт вернулся, выглядя нелепо. Он облачился в рубашку цвета сумерек, которая гармонировала с его темными штанами и дополняла пару высоких бронзовых сапог. Впрочем, не это было нелепым.

Именно прозрачность рубашки лишила меня дара речи.

Тончайшая ткань обеспечивала беспрепятственный вид его обнаженной груди под ней. Этот широкий, гибкий торс заполнял материал. Не свободная, но и не обтягивающая, прозрачная ткань драпировалась на его фигуре, словно дразня.

Коварный мерзавец не солгал о том, что собирался одеться. Наряд умудрялся скрывать его, не оставляя при этом ничего для воображения.

Только он мог умудриться выглядеть в таком виде одновременно опасным и соблазнительным. Только этот шут мог заставить ансамбль работать в свою пользу, технически отвечая всем требованиям к одежде.

Особенно своим собственным.

Игнорируя наглый скачок пульса, я прищурилась на него. Полагаю, ты считаешь себя умником.

Его губы дрогнули, когда он уставился в ответ. Полагаю, ты считаешь, что права.

Помимо бронзового полумесяца и черных крапинок, украшавших уголок его правого глаза, он носил алый браслет — аксессуар, правду о котором знала только я.

Каждый узел напряжения растаял, когда я увидела эту полоску ткани.

Шут склонил голову. Я повторила его жест, давая ему разрешение перенести нас. Пока Поэт запирал дверь, я одними губами сказала Элиоту, что ему следует взять свою лютню. Моя просьба возымела желаемый эффект. Он улыбнулся, и мое сердце возликовало.

Как только Элиот снова появился из своей комнаты с инструментом, привязанным за спиной, Поэт велел нашей группе взяться за руки, чтобы мы образовали гирлянду. Он на одном конце, я на другом.

— Пойдемте, детишки, — промурлыкал он.

Его просьба вытравила из нас угрюмость и спровоцировала неловкие смешки, которые мы изо всех сил старались подавить. Это оказалось трудным, когда он потянул нас за собой.

Мы прошли по коридорам, галерее витражного искусства и личным комнатам. Неудивительно, Поэт знал, какие проходы пересекать, чтобы не попасться на глаза ночному дозору. Впрочем, в этом крыле дворца было меньше стражей.

В компактном проходе, ведущем в тупик, шут остановился. Мы тотчас же замерли. Мы наблюдали, как Поэт провел ладонью по гладкой стене и заговорил тихим голосом:

— Говорят, как любят говорить люди, что Весна — штука любопытная, ибо ей есть много что сказать. Рискни, взгляни еще раз. И согласно преданиям, ты можешь найти дверь.

Он вытянул шею в нашу сторону и ухмыльнулся, как демон.

— И кто знает, что еще.

Его рука легла плашмя на стену и надавила. Это обнажило скрытый шов в фасаде, еще один из многочисленных потайных каналов замка. Замаскированный вход распахнулся внутрь, и мы спустились в его шахту.

Поскольку в этом проходе не было факелов, мы влились в черный колодец, где голос Поэта указывал путь. Мы сцепили руки, чтобы держаться крепче. Свободные от свидетелей, нечто заразное взяло верх и перерезало шнур напряжения. На лестничной площадке шахты, а затем вдоль туннеля мы сорвались с цепи и помчались по каналу.

Чем дальше в неизвестность, тем громче становилась группа. Дамы и Элиот завывали в норах, и я смеялась. Что касается Поэта, он оставался таким тихим, что я задавалась вопросом, к кому из нас он прислушивается, какой человек издал звук, привлекший его внимание.

Мы поднялись по другой лестнице и вырвались на поверхность у кромки лабиринта — извилистого лабиринта из живой изгороди, который разворачивался по всему простору. Его расположение сыграло нам на руку. Стражники, стоящие на постах вдоль парапетов, не обнаружат нашего шума с такого расстояния.

Тот, кто первым найдет центр, выиграет поцелуй на свой выбор. Мы разбежались, как ночные существа, наша скорость поднимала гравий. Я подумала о Нику, который никогда бы не смог найти отсюда выход. Я подумала о Поэте, думающем о Нику. Я подумала о том, чтобы смыть с себя историю и традиции на этот час. Я обгоняла закон в поисках большего, в поисках иного.

Для «когда-нибудь».

Этого дня.

Созвездия вгрызались в небо. Я бежала изо всех сил, работая руками, моя юбка хлестала по ногам. Я думала: Поторопись. Спеши к центру, к той маленькой девочке, которой я когда-то была, к тому ребенку, который ждал.

Поторопись. Найди меня.

Он нашел меня. Я нашла его.

Мы завернули за углы параллельных живых изгородей. Наши взгляды врезались друг в друга, запыхавшиеся, бездыханные и немного разрушенные. Мы вынырнули на противоположных сторонах центрального водного колодца лабиринта.

Поэт смотрел на меня так, что это граничило с дикостью. Его глаза блестели сквозь тени, бесстыдный зеленый был темнее обычного. Этот взгляд вкачивал кровь в мои вены, так что я не могла отвести глаз.

Из других аллей мы услышали женское «Бу!» и вскрик Элиота. Я представила, как он подпрыгивает на фут от земли, балуя этих дам истерикой. Было слышно, как они толкают его, что звучало как добродушная забава.

Мое обаятельное сердце наслаждалось его смехом, этот звук прочищал мои легкие.

Некое аморальное намерение тенью промелькнуло на лице Поэта. Это зрелище послало амбициозную дрожь по моему позвоночнику. Осторожными шагами мы закрались вокруг колодца, хранившего тысячи фантазий — некоторые невинные, некоторые нет.

Мы крались и обходили камни в медленном темпе, ожидая, кто сорвется первым. Мне было бы легко вызваться добровольцем. Было бы легко остановиться и подождать его, позволить этому грешнику добраться до меня, позволить ему водрузить меня на колодец так, чтобы мои ноги раздвинулись вокруг его талии, а юбка задралась до бедер. Эта перспектива была настолько соблазнительной, что причиняла физическую боль.

Поэт, должно быть, увидел, как что-то прорезалось на моем лице, потому что он остановился. Из-за края он поднял брови в гнусном вопросе. Было неправильно качать головой, но я это сделала.

Все это время я цеплялась за выступ, чтобы не схватить его. И все это время его собственные пальцы скручивались, ногти впивались в камни, пока не вздулись вены.

— Ни поцелуев, ни желаний, — трезво срифмовал он.

— Ни победителей, ни проигравших, — согласилась я шепотом.

Пози вломилась на сцену, преследуемая Вейл, затем Элиотом, затем Каденс. Мы с Поэтом пожертвовали своей победой и отдали почести Пози. С поощрения Вейл, Пози схватила Элиота за лицо и прижалась своим ртом к его. И после того, как шок сошел с его лица, мой друг ответил и встретил ее губы с таким энтузиазмом, что у меня отвисла челюсть.

Наблюдая, я почувствовала на себе чей-то взгляд. Он преодолел расстояние как физическое прикосновение, скользя по моему профилю, пока моя плоть не покрылась мурашками.

Беззаботный, но все еще преданный мужчинам, Элиот уступил Пози Вейл. Группа бросала лепестки в колодец, предлагая их в обмен на желания.

— Я бы хотел позволить себе роскошь состариться, — сказал Элиот. — И сочинить одну-единственную идеальную песню, которая разойдется по всему континенту.

— Я хочу узнать, какой на ощупь снег, — призналась Вейл. — Я бы с удовольствием пробежалась по заснеженному лесу, посмотрела на клубы своего собственного дыхания, а потом свернулась калачиком с теплым напитком. — Затем она хихикнула над собой, компенсируя это, как будто была слишком сентиментальной для уроженки Весны. — И я не отказалась бы от способности кончать больше двух раз подряд.

— Поэт? — вызвалась Каденс. — Не желаешь помочь моей леди с ее оргазмическими устремлениями?

Шут проверил реакцию Элиота, убедившись в веселом настроении моего друга, прежде чем театрально сделать вид, что должным образом обдумывает этот вопрос.

— Непременно, будь я в вкусе твоей подруги, — гладко ответил он. — В противном случае твое желание не ограничилось бы простой цифрой. Потому что со мной ты бы сбилась со счета, сколько раз ты кончила, сладость.

Дамы захихикали. Элиот покачал головой с кривой усмешкой. К счастью, их реакция прозвучала достаточно громко, чтобы скрыть сбившееся дыхание, даже когда я притворилась безразличной к степени опытности Поэта. И к тому, что Каденс так много об этом знала.

Что касается этой женщины, она хотела когда-нибудь увидеть океан Лета и найти там выносливого любовника.

— В идеале того, кто предпочитает спускаться вниз и доставлять мне удовольствие языком. И, возможно... — Каденс замешкалась, когда все затихли, прислушиваясь. — Возможно, было бы здорово, если бы ему еще и нравилось держать меня за руку. — Она легкомысленно пожала плечами. — У меня есть стандарты. А как насчет тебя, Пози?

Женщина нахмуренно посмотрела в колодец.

— Я хочу, чтобы моя беременная сестра родила нормального ребенка.

На группу опустилось молчание. Она могла бы сказать «здорового». Но, как и все в обществе, дама беспокоилась о вероятности зачатия прирожденной души.

Каждый позвонок в моем позвоночнике напрягся. Мои глаза метнулись к Поэту, чье расслабленное лицо не соответствовало блеску в его глазах.

— А ты, красавчик? — спросила его Каденс. — Не желаешь признаться в своем самом сокровенном желании?

Я поражалась, что он был способен на это, удержаться от унижения Пози. Сама же я прикусила язык так сильно, что ожидала, что пойдет кровь.

— Хм. Мое самое сокровенное желание, — повторил Поэт вкрадчивым тоном, которому я не поверила ни на йоту. — О, но мое желание слишком свято, чтобы им делиться.

Я знала это желание. Я встречала этого ребенка.

Я хотела столкнуться с тем, что дамы думают о прирожденных душах, и выяснить, придерживаются ли эти придворные мнения большинства. Но не сегодня. Как сказал Поэт, такие конфликты требовали такта и выдержки темпа. И как будущий монарх, я понимала это.

От этого было не менее трудно хранить молчание. Осторожно я расслабила плечи и пока отпустила ситуацию.

Группа простила Поэту его уклончивость. Однако эти предвзятые предатели ополчились на меня, когда я попыталась тоже пропустить свою очередь. Я всмотрелась в зрачок колодца и высказала скромную надежду: — Я желаю, чтобы каждый из вас получил то, чего хочет.

Элиот улыбнулся. Пози и Вейл казались тронутыми моим жестом. Предсказуемо, Каденс поджала губы, чуть ли не назвав меня выпендрежницей. Тем временем брови Поэта сошлись на переносице. Он смотрел на меня с недовольством, возможно, даже с подозрением, как будто я дала неприятный ответ.

Мы сидели вокруг колодца, прислонившись спинами к шершавым камням и раскинув ноги. К моему несчастью и счастью, Поэт и Элиот сидели по обе стороны от меня. Я держала их порознь, пока они зажимали меня в коробочку.

Их близость вырвала с корнем множество ощущений. Укол тоски. Приступ раскаяния. Я ерзала, не понимая, какой из мужчин вызывал какую реакцию, и заставляла себя не склоняться ни в чью сторону.

За исключением того, что Поэт усложнял дело. Скрытая от глаз, его рука задержалась у моего колена, эта близость превращала меня в звезду — раскаленную добела, пульсирующую вспышку.

Я пододвинула ногу ближе, задев его запястье. Его пальцы судорожно сжались на месте. Нерешительность остановила его, а может быть, удивление.

Затем его пальцы согнулись и скользнули по мне. Жар его ладони обжег мою кожу до такой степени, что я подумала, он может это почувствовать, может почувствовать, как все плавится внутри меня. Все это потрясение от простого прикосновения. Оно подожгло разлом между моими ногами, полосы устремились от его пальцев к интимной ложбинке в моем центре.

Теперь, когда он установил контакт, Поэт держался за мое колено, поймав меня в свою хватку. Его хватка стала крепче, чтобы я не отступила — от него, из лабиринта или в дикую природу. Кто знает, куда и как далеко мне пришлось бы уйти, чтобы вбить достаточное расстояние между нами.

Спустя еще мгновение один большой палец погладил мою плоть. Он покачивался взад-вперед в томной, щекочущей ласке.

Чувственное опьянение освободило мой язык:

— Почему мы разные? Что делает нас такими?

— Сезоны, — вызвалась Пози.

— Наши ранги, — добавила Вейл.

— Очевидно, Ее Высочество имела в виду не это, — сказала Каденс, удивив меня.

— Она имела в виду нечто большее, — подхватил Элиот. — Титулы и родословные, Сезоны и воспитание не помешали нам прийти сюда. Не то чтобы эти вещи исчезли в этом лабиринте, но она говорит об остальном — о взаимодействии друг с другом, о признании в своих желаниях, о сидении здесь без сожалений. По крайней мере, пока. Ночь еще не окончена, но то, что она вообще началась, доказывает, что мы недооценивали себя. Вот что она имеет в виду.

Когда мои конечности расслабились, рука Поэта потянулась выше. Она прожгла путь от моего колена до верхней части бедра — легко, медленно, напряженно. Мои выдохи прерывались, словно пойманные на крючок. Мир сузился до того места, где скользили его пальцы, задирая мою юбку, пока она не скомкалась вокруг пропасти моих ног.

Прохладный воздух прокрался под кашемировое платье и устремился к моим обнаженным бедрам. Мое горло дернулось. Беспорядок в моей одежде был бы виден при дневном свете, но в темноте я сидела раскрытой, и никто этого не понимал, словно секрет, спрятанный на самом видном месте.

Одновременно мне хотелось крепко сжать бедра и раздвинуть их пошире. Я пододвинула ногу ближе, открывая ему лучший доступ, пока мое дыхание сужалось. Я могла бы заметить, как ускорились выдохи самого Поэта.

Он говорил с беспечностью, даже когда его тон стал глубже:

— Я слышал, как словом «разные» бросались слишком часто, чтобы оно имело значение. Это чушь, сладости мои. Вам нужно определить «разные» подробнее. Вкусы, манеры, внешность, ум. Я сыграю адвоката дьявола.

— Естественно, — заметил Элиот.

— Можно ли его винить? — пошутила Пози. — Он делает это так хорошо.

— Мы разные по бесконечным причинам и одинаковые по стольким же, — продолжил Поэт. — В этом и кроется накал. В этом и есть истинная гармония.

— Потому что есть еще что открывать, — подытожила я, стараясь сохранить голос ровным.

— И что смаковать, — закончил Элиот.

Я откинула голову в его сторону. Элиот прислонился лбом к моему и улыбнулся, не подозревая о границах, на которых я балансировала. Его прикосновение и прикосновение шута были скрыты друг от друга.

Я улыбнулась в ответ, благодарная им обоим, отдавая себя им в равной степени, пусть даже только в этом месте.

Поэт скомкал ткань моего платья в кулак, сминая кашемир в своей хватке. Я не могла сказать, останавливал ли он себя, мучил ли нас обоих или ждал моего решения.

В любом случае, лишение и искушение столкнулись.

Наконец, он отпустил юбку и обрисовал ладонью мою внутреннюю поверхность бедра. Его указательный палец скользнул по коже из стороны в сторону, узор расплавил мое ядро, как воск.

Затем он погрузился еще глубже. Приблизившись к изгибу, где моя нога примыкала к шву моего тела, он провел одним ногтем по чувствительной плоти.

О, мои Сезоны.

Мой рот приоткрылся, хотя звука не последовало, потому что я не могла этого позволить. И все же это не имело значения. Все громкое происходило внутри меня, пока рука Поэта обжигала мою плоть.

Пока все болтали, их слова сливались, истираясь по краям. Рука шута поднималась выше, еще выше, к жару, исходящему от ткани под моей юбкой. Он замер в считанных дюймах от моего нижнего белья, где разрез открыл бы ему доступ ко мне.

К моей влажности.

Словно осознавая температуру, поднимающуюся оттуда, эти ловкие пальцы ущипнули материал и заскользили по кружевной отделке, гребя взад-вперед. Моя голова откатилась от головы Элиота и вытянулась к темной бездне, раскинувшейся наверху. Мои бедра умоляли двигаться, ерзать, делать хоть что-то. Я впилась пальцами в землю, мои костяшки согнулись.

Слишком много разочаровывающих желаний билось во мне одновременно. Я подвинула свой зад, не уверенная, хотят ли мои бедра отодвинуться или протолкнуться поближе к нему.

Поэт остановился возле прорези, прорезающей интимную ткань. Его пальцы замерли, как пытка, так близко к жидкости, скользящей в моей складке.

Он мог раздвинуть ткань, как занавес. Он мог скользнуть этими пальцами внутрь меня прямо здесь, прямо сейчас. Он мог сделать со мной то, что я сделала сама с собой, думая о нем. Он мог заполнить корень моего тела так плавно, так легко.

Вероятность того, что он будет вонзать свой палец в меня и вытаскивать его обратно, пока никто ничего не заподозрит, была настолько осязаемой, что я почувствовала это проникновение. Я втерлась задом в пол, что подтолкнуло его руку ближе. Целенаправленно Поэт обвел пальцем вокруг щели, очерчивая ее форму, рисуя овал, словно это был мой центр. Он делал это неоднократно, затем менял направление, будучи на грани того, чтобы проскользнуть сквозь панель.

Мои зубы вонзились в нижнюю губу, запирая болезненный стон внутри. Из меня хлынуло между бедер, так явно, что его обрисовывающий палец мог различить влагу. Кончик его пальца перекатывался по влажному краю, словно пытаясь покрыть себя мной.

Мои глаза закатились к затылку. Этот закованный в кандалы стон давил на нёбо.

Разговор прекратился. Отсутствие голосов ударило меня, как всплеск ледяной воды.

Движения вырвали нас из транса, разорвав момент пополам. Пока все зашаркали, поднимаясь, Поэт убрал руку со стыка моих бедер и медленно потянул юбку вниз по моим ногам, словно двигался сквозь смолу.

Мои легкие опустели, но тело продолжало ныть. К счастью, прохладный ветерок обдал мое лицо.

Разочарование и облегчение слились воедино, пока не стало невозможно отличить эти реакции друг от друга. Тем не менее, мои суставы разомкнулись, позволив новым импульсам вырваться на свободу.

Мы помогли друг другу подняться на ноги. Элиот заиграл мелодию на своей лютне, пока Вейл и Пози стояли по бокам от него, знойное трио раскачивалось в тандеме. Каденс вовлекла меня в этот водоворот, дернув за запястье, затем отпустила и присоединилась к Поэту.

Больше открывать. Больше смаковать.

Отражение луны омыло мою кожу. Я подняла руки и закружилась. Мне было все равно, споткнусь ли я. Потому что если бы я упала, я бы просто поднялась снова.

Мы с Поэтом держались порознь. Но с того места, где он кружил Каденс, он наблюдал за моими неуклюжими движениями. Восхищение охватило его лицо, когда он смотрел на меня, сквозь меня, внутрь меня.

Сверхосознавая свое тело, я закружилась быстрее, моя грудь и бедра были вне досягаемости, но видимы для его темного взгляда. Под диким небом я откинула голову назад, моя юбка закрутилась колесом.

То, что я была полностью одета, не имело значения. У шута было воображение.

То же самое воображение едва не завело его пальцы внутрь меня, и по моему же приглашению. К черту публичное благоразумие. Если бы ему удалось прорваться в это шелковистое место, я не могла бы сказать, передумала бы я и остановила его.