Часа в четыре встречный грузовик вытащил «волгу» на твердую дорогу. Прибитый дождем песок лежал ровно и туго, как асфальт. Машина с шумом врезывалась в огромные зеркальные — розовые и голубые — лужи и на сверкающих крыльях брызг снова вырывалась на чистый тугой песок.

За небольшим дубовым перелеском дорога пошла в гору. Сердито воя, машина вскарабкалась на кручу и оказалась над таким великим и лучезарным простором, что дух захватило. Чистая, умытая степь лежала на десятки километров. Гигантской петлей извивалась большая река, по берегу которой, разбегаясь по косогорам крутых холмов, в беспорядке громоздились все как одна, крытые розовой черепицей избы.

Древняя, в три обхвата, ветла росла при дороге. И, видно, досталось ей на веку немало. Обуглившиеся от огня корявые сучья разъяренными черными змеями вскидывались к небу из глянцевитой, густой листвы. Смарагд вспомнил, как Никита объяснял ему дорогу: «Все на гору, все на гору, а на горе — ветла обгорелая, вот вам, папаша, и Гваздовка. А уж там спросите кузнецову хату, — я у кузнеца квартирую, — вам всякий пацанишка покажет…»

Так вот она, Гваздовка… Ничего, красивое село. Только кладбище зачем же у самой дороги? Когда-то, верно, оно огорожено было, а сейчас машина чуть не по могилам едет. Заросшие бурьяном кресты вкривь и вкось торчали вдоль дороги. Среди них бродили козы. Два мальчика сидели на черном, со стершейся золотой надписью камне. Они, видимо, стерегли козье стадо.

— Ребятки! — останавливая машину, крикнул Кублицкий. — Как бы нам кузнецову хату найти?

Мальчики подошли к машине и молча стали ее разглядывать.

— Вы что — немые? — спросил Кублицкий.

Мальчики засмеялись.

— Это мы машину разглядываем, — сказал один, постарше, в зеленой пограничной фуражке. — У нашего председателя такая, только серая.

— А олень тоже серебряный, — сказал другой, маленький.

— Богато же ваш председатель живет! — усмехнулся Кублицкий. — Ну, а кузнецову хату знаете?

— А то нет, — сказал «пограничник». — Это вот как проедете кладбище, так на правой руке увидите — кирпичная, под соломой…

— А у нас нынче ночью молоньей церкву спалило, — сказал маленький.

— О! — радостно воскликнул «пограничник». — Я и забыл… Как увидите, где развалюшки дымятся, так чуток проедете — и кузнец!

— Это где Сережка-попенок живет, — добавил младший.

— Сведения исчерпывающие, — рассмеялся Кублицкий. — Спасибо, ребятки!

— Не на чем, — сказал старший.

— Подождите! — Смарагд положил руку на плечо Кублицкого. — Дальше не нужно ехать.

Он взял чемоданчик и вылез из машины.

— Что такое? — удивился Кублицкий.

— Так. Я пешком дойду, — сказал Смарагд. — Езжайте обратно с богом. Вы извините меня, голубчик…

— Смотрите, — пожал плечами Кублицкий. — Когда приехать за вами?

— Через недельку, голубчик. Вот так.

Машина развернулась и покатила назад. Смарагд медленно побрел по дороге. За кладбищем оказался большой зеленый выгон. Сладковатый запах гари стоял в воздухе. На дальнем конце выгона, возле дымящегося пожарища, виднелись люди.

Еще третьего дня в городе Никита, недовольный тамошними порядками — сытыми, франтоватыми попами, богатством церковного убранства и, как ему казалось, греховной жизнью городских священников, — раздраженно говорил Смарагду: «У нас — не у вас. Наш храмчик — старенький, деревянный, ветер дунет — колокольня шатается, а уж не дай господи уголек заронить… Да только где он, истинный-то господь, — в вашем ли, в каменном с позолотой, или в вашем, убогоньком… Это, знаете, папаша, бабушка, как говорится, надвое сказала…»

Между тем, на пожарище заметили Смарагда, люди обернулись, из-под ладоней всматривались в незнакомого человека. Один, невысокий, без шапки, с длинными, развевающимися волосами, вскочил на велосипед, помчался навстречу Смарагду. Это был Никита, Смарагд сразу узнал его.

— А! Видали, папаша? — соскакивая на ходу с велосипеда, закричал Никита. — Одни головешки остались!

Он не обнял отца, не благословился, стоял черный от копоти, простоволосый, с грязными, обожженными и исцарапанными руками, в рваном, замаранном углем пальтеце.

— В самую глухую ночь, все спали… И удар-то один только и был… а ишь как ловко — в самый алтарь! Пока оделись, пока что — а она уж как фонарик!

Никита скривил рот, всхлипнул. Он корчился в крупной дрожи, все его хилое тело ходило ходуном. Все в нем, видно, так перенапряжено было, такие страдания его терзали, что Смарагд содрогнулся от острой жалости к сыну.

— Пойдем, — ласково сказал Смарагд, — пойдем домой, успокойся. Возьми себя в руки.

Никита съежился, затих. В молчании прошли они несколько шагов.

— Сережа что? — спросил Смарагд. — Здоров?

— Э, что Сережа! — стуча зубами, отмахнулся Никита. — Сережино дело чистое — раз, два — и в дамки!

— Как это? Не пойму, — нахмурился Смарагд.

— А тут, папаша, и понимать нечего. Мы вот с вами и так, и этак, и мудрствуем лукаво, и молимся-то, и постимся… а еще вопрос — допустят ли нас в царствие небесное… — Что-то похожее на смех вырвалось из горла Никиты. — Это еще; знаете ли, вопросец! А ему — что? Вон намедни, в середу, нажрался у кузнеца скоромятины — и будь здоров! Ну, я было за ремень, да вдруг стоп, думаю, все равно, мол, со ангелами восплещет…

— То есть, как это?

— Да уж так! Это уж будьте покойны. Ну, папаша, вот и мои хоромы.

Они стояли перед крохотной кирпичной избенкой. Два подслеповатых окошка глядели печально на простор зеленого выгона. По бурому, грязному кирпичу, между окнами, ярко и разлаписто был выведен мелом диковинный цветок. Старый, кривой, крепко пахнущий шпанской мухой ясень тихонько шумел над почерневшей от времени соломенной крышей, из которой вместо трубы торчала глиняная корчажка.

— Неказиста? — ухмыльнулся Никита. — Ну, ничего, есть и хуже живут.

Он дернул за потайной деревянный колышек. Загремела железная задвижка. Толкнув дверь, Никита шагнул в темные сени.

— Осторожней, папаша, — сказал он, — лоб не расшибите.

В темноте, где-то под самой крышей, раздался жалобный, плачущий крик. Смарагд вздрогнул: вот так же и ночью в поле кричало.

— Это у нас сычишка прижился, — пояснил Никита. — На что мы привыкли, и то иной раз не по себе станет. Ну, пожалуйте, папаша!

Они вошли в избу. В ней было темно и душно. Огромная, с черным зевом печь занимала пол-избы. Мухи роем носились под низким, оклеенным газетами потолком. Стены, окна, немытый дощатый стол, колченогий деревянный диванчик — все было покрыто мухами. В спертом воздухе стоял ровный гул. Сквозь сизые, мутные стекла окон едва проникал свет. На дворе стоял яркий, веселый день, в избе — вечер.

— Сейчас самовар поставлю, — сказал Никита и ушел за перегородку.

— А где же Сережа? — спросил Смарагд.

— На речке, — гремя трубой, отозвался из-за перегородки Никита. — У нас, папаша, с харчами плоховато… рыбкой больше пробавляемся.

Смарагд снял пальто, шляпу, поискал, куда бы их повесить, и, не найдя вешалки, положил на грязный деревянный диванчик.

Бедность, ничем не прикрытая, неопрятная бедность глядела на него из всех углов Никитиного жилища. Немытые окна, загаженный рыбьей чешуей стол, кособокая, небрежно прикрытая рваным лоскутным одеялом кровать, заросли паутины по черным от сырости и копоти углам, щелястый, никогда, видно, не подметаемый пол, грязная, щербатая посуда на подоконниках — все было плохо, неряшливо, бедно, и все как бы хвасталось своей грязью, своей слишком уж откровенной бедностью.

И, оглядевшись, Смарагд понял, что не к сыну приехал он, а к совершенно незнакомому — и бог знает, хорошему ли? — человеку. Что из того, что человек этот когда-то был беспомощным, маленьким тельцем, робко и нежно прижимался к его груди, ласковыми ручонками трогал его бороду и забавно лепетал на своем, понятном одной матери, каком-то птичьем языке? Что из того, что он, Смарагд, указал своему сыну путь и тот послушно пошел по этому пути, — но куда и к чему пришел он?

Наладив самовар, Никита вышел к отцу.

— Ну вот, сейчас и чайку попьете, — точно с холода, потирая руки, сказал Никита. — Не помню, когда и чай-то пили… еще, стало быть, при покойнице. У нас и сахару нету, — смущенно добавил он, — с сольцой придется… Уж вы не осудите, папаша…

Смарагд с любопытством приглядывался к Никите. «Чужой, чужой! — думал он. — Словечки какие-то — «папаша», «извините-подвиньтесь», «у нас — не у вас»… какие-то завитушки в разговоре…»

— Ты бы, Никитушка, стекла вымыл, — сказал Смарагд.

— Что? Какие стекла? — не понял Никита. — А, да… Это верно, грязно у нас, папаша, в отделку запсели. Покойница-то, бывало, все чистоту наводила, а мы… А что я вас хочу спросить, папаша. — Никита боязливо оглянулся. — Есть такая молитва, чтобы усопшую душу успокоить? Ходит она ко мне, — зашептал Никита, тесно придвинувшись к отцу, — так, знаете, часто является… То все по ночам, бывало, приходила, а теперь так и днем иной раз… Научите, папаша!

— Да ты здоров ли, Никитушка? — тревожно спросил Смарагд. — Дай-ка руку…

Рука была горячая, пульс бился неровно и учащенно. Никита засмеялся.

— Тут, папаша, пульсы ни при чем! Кабы вам все рассказать… с ума сойти можно!

Никита махнул рукой. Под окном мелькнула тень, другая; чье-то лицо, расплющив нос, прижалось к мутному стеклу.

— Батюшка! — послышался какой-то блеющий голос. — Отец Микита! Живой?

— Ой, милые! — В сенях истерично взвизгнула женщина. — Радость-то, радость, благодать какую господь послал!

— Богородице-дево, радуйся, — запел кто-то грубым, хрипловатым басом, — благословенна ты в женах…

Несколько голосов подхватили унылый напев. Потревоженный сыч своими жалобными воплями присоединился к нестройному хору.

— Кто это? — удивленно посмотрел на сына Смарагд.

— Господи! — испуганно вскочил Никита. — Господи! — не то страдальчески, не то восторженно крикнул он и вдруг, широко раскрыв некрасивый, щербатый рот, запел неожиданно, не по тщедушному телу, сильным и резким голосом:

— Яко спаса родила еси…

Один за другим, с пением, в избу входили люди. Человек восемь, все с горящими свечами в руках, набились в крохотную комнатку, загородили окошки. Тот скудный солнечный свет, что еще как-то пробивался сквозь сизые стекла, погас вовсе. В избе наступила ночь. Только жаркие, рыжие язычки свечей сияли, вздрагивали, и от их пламени воздух колебался и раскачивал свисающие с потолка серые клочья паутины.

А люди стояли, пели, крестились. И впереди всех, в красном углу, там, где чернели засиженные мухами образа, стояла худощавая, остроглазая, пожилая, но еще очень красивая женщина. Она держала в руках обернутую в чистое холщовое полотенце икону божьей матери. Сделанная фотографическим способом и грубо раскрашенная синей и розовой анилиновыми красками, икона эта, очевидно, и была той радостью и благодатью, посланной господом, о которой выкликала женщина в сенях.

Кончив петь молитву, все разом обратились к Никите и, совершенно не замечая Смарагда, заговорили.

— Ну, пославили матушку, теперь слухай, — сказал черный, рослый, с цыганскими глазами старик. — Снизошла, брат, владычица-то!

— Ах, ненаглядная ж ты наша! — взвизгнула женщина с иконой. Она протянула ее Никите. — Приложись же, отец Никитушко, к неопалимой-то!

— Глянь-кось, глянь, — совал корявым пальцем в икону седой горбун, тот, что заглядывал в окошко. — Вишь, голубизна-то какая небесная на ней… Ведь это что!

— Как, значит, с небушки летела, так и засинилась, — объяснил черный старик.

— И ведь только ты, батюшка, отошел от нас к проезжему человеку, — сказал горбатый, — Полюшка-то и ковырни в золице, а она — вот она, матушка неопалимая, и засияла!

— В золице, владычица, засияла!

— Вот, значит, молонья-то матушка с чего ударила!

— На огненной стрелочке сошла, заступница…

— Господи! Да ведь дожили же!

И снова все крестились и кланялись иконе. С посеревшим лицом, прижав кулаки к груди, Никита жадно слушал, что кричали люди.

— Нашли-таки? — наконец хрипло спросил он. И вдруг, закрыв лицо руками, зарыдал.

— Плачь, батюшка, плачь! — сказала басовитая, похожая на мужика, толстая старуха в черном монашеском платке. — Не кому-нибудь — тебе знак даден…

— Знак, знак! — подтвердил черный старик. — Яко Аврааму-прародителю… Укрепись, Микитушко, угодное дело богу сотворишь!

— Господи! — размахнув руки в стороны и плача, воскликнул Никита. — Да укрепи ж ты меня, господи!

Слезы текли по его грязному, видно, давно не мытому, покрытому копотью лицу. Волосы прилипли к потному лбу. Размахнув руками, он так и остался стоять, неестественно, все больше и больше выгибаясь назад. Розовые пузыри выскочили в углах плотно сжатых губ, глаза остекленели. «Боже мой! — ужаснулся Смарагд. — Да ведь это…» Но стремительнее, чем завершилась его мысль, Никита грохнулся на пол.

Точно множество пружинок (и каждая сама по себе) разжалось в его теле, и, распираемое в разные стороны, оно забилось в жестоких судорогах. Испуганные, шарахнулись от него люди. Смарагд кинулся к сыну, крепко сжал в руках его дергающуюся голову. Среди спутанных темных волос сочилась яркая, как пролитая краска, кровь.

Подняв над головой икону, женщина сунулась было к Никите, но Смарагд оттолкнул ее.

— Держите! За руки держите! — сердито крикнул он. — Ну! Видите — в кровь разбился!

Несколько человек разом навалились на Никиту, приподняли его тщедушное, бьющееся тело. Волнообразные судороги корчили его; сжимаясь и разжимаясь, оно кидало четверых здоровых мужиков. Женщина с иконой крикнула дурным голосом, мужиковатая старуха заголосила, как над покойником.

Смарагд молча держал Никитину голову и чувствовал, как слабеют судороги. Наконец, Никита утих, бессильно повисла голова, все тело обмякло, опустилось, и только зубы по-прежнему еще были крепко сжаты.

Точно ребенка, Смарагд взял сына на руки и бережно перенес на кровать. Жалость, великая отцовская жалость горячей волной залила его сердце. Своим белоснежным, хрустящим от крахмала платком Смарагд перевязал ранку на голове Никиты, и, когда перевязывал, тот, словно маленький, трогательно, доверчиво прижался к отцу и, всхлипнув, прошептал:

— Папаша… милый папаша…

— Уйдите все! — повелительно сказал Смарагд.

Люди стояли, не двигаясь с места, молча, с любопытством и недоверием разглядывая высокого, красивого старика.

— Уйдите, говорю вам! — поднимаясь с кровати, повторил Смарагд.

И люди послушно пошли к двери. Проводив последнего, Смарагд плотно притворил дверь и снова сел на кровать. Никита лежал с закрытыми глазами, завалясь головой на плоскую, засаленную подушку. Из-под крепко сомкнутых век одна за другой катились продолговатые капли блестящих слез.

— Ах, если б вы знали, папаша… — чуть слышно прошептал он. — Если б вы только знали…

— Рассказывай, Никитушка, — ласково поглаживая его по плечу, сказал Смарагд, — как отцу, все, все, без утайки, рассказывай…