Сказали мы, что Чаркин выпить любил. Пользуясь этой слабостью, его поили, надеясь, что он во хмелю распустит язык, выдаст секрет. Что ж, он охотно шел на угощение, пил до синевы, орал песни, врал напропалую обо всем, но стоило в разговоре коснуться дела — и он немел или плел такую дикую околесицу, что уши вяли.

Пьяный он был проказлив, драчлив и вороват. Так и глядел — с кем бы сцепиться. Прежде, бывало, он на своей старухе отыгрывался, порядочно-таки она от него колотушек приняла. Теперь же, когда дом опустел, неохота было ему после развеселой беседы возвращаться в темную, грязную избу, где из всей живности один сверчок надоедливо сверлит за печкой, да жалобно жужжит муха в паутине. И темной ночью шнырял Чаркин по затонам и старицам Юлдузки, опоражнивая чужие вентеря и переметы. И все с каким-то сердцем делал: обчистив, как попало расшвыривал вентеря, с переметов рыбу брал, срезая поводок.

Случалось, прихватывали Чаркина на таких делишках, стыдили, иной раз, сгоряча, конечно, бивали, но легонько, так, лишь бы душу отвести. Однако, чтобы там покалечить или в суд на него подать — этого не было, Чаркину все прощалось.

— Как можно, — покачивали головами мужики, — кабы еще кому, действительно, следовало бы всыпать, ну Герасимыч — дело особое…

Так в Столбище проявлялась теория неприкосновенности гения. И Чаркин отлично понимал это, и пользовался, и даже злоупотреблял.