Энский областной краеведческий музей занимал одно из самых красивых зданий города, В конце восемнадцатого века дом этот был построен кем-то из впавших в немилость екатерининских фаворитов. Нынешние искусствоведы признавали в нем стиль Растрелли и честь создания дома приписывали одному из учеников знаменитого зодчего.

С давних времен жители Энска считали своим долгом показывать приезжим в числе прочих городских достопримечательностей и этот екатерининский дворец. Одни восторгались чудесным рисунком легчайших, как стебли ландыша, колонн, а другие дивились прочности сооружения и говаривали обычно: «Да, в старину, батюшка, умели строить…» И лишь Маяковский, в своих поэтических поездках заглянувший в двадцатых годах и в Энск, сказал со вздохом:

— Ох уж, ребята, этот мне восемнадцатый век!

Покончив со своими делами, избегав с десяток нужных ему учреждений и контор, бригадир дорожников часам к четырем только добрался до музея. Сразу же, ступив за массивные, с башнями ворота, он почувствовал себя как бы в другом мире: ни грохота трамваев, ни спешащего куда-то, вечно чем-то озабоченного многолюдства, ни треска пишущих машинок, ни яростного телефонного трезвона — ничего этого тут не было. Тишина стояла на большом, чисто подметенном и посыпанном желтым песочком дворе. Самый дом казался вымершим: в спрятавшихся между колоннами стрельчатых окнах не заметно было ни людей, ни какого-нибудь намека на жизнь. А ко всему этому — вдоль длинного фасада, вперемежку с древними каменными идолами — стояли старинные пушки, и было похоже, что и пушки, и каменные идолы выстроились тут, чтобы охранять эту великолепную, непроницаемую тишину…

Кабинеты научных сотрудников размещались в полуподвальном этаже. Не без робости вошел бригадир в низенькую, с тяжелым сводчатым потолком, комнату, и даже не разобрал сперва после дневного света, что и кто тут находится. Наконец, когда глаза привыкли к полумраку, среди невероятного нагромождения книжных шкафов, каких-то статуй и огромных ворохов связанных в кипы, пожелтевших от старости бумаг увидел он маленького лысого человечка с клочковатой седенькой бородкой и острыми, колючими глазками, зорко поглядывавшими из-под косматых, растрепанных бровей.

— Вы ко мне? — живо спросил старичок.

— Да я не знаю, — смутился бригадир, испугавшись своего слишком, как ему показалось, громкого голоса. — Вот тут мы вчера нашли… на дороге…

И он положил на стол железное колечко. Взяв колечко, старичок неопределенно хмыкнул, поднес его к самым глазам, потом шустро вытащил из-под кипы бумаг крошечную лупу и стал внимательно разглядывать бригадирову находку.

— Н-да-а… — протянул он наконец, отложил в сторону колечко и лупу, потер ладошками и весело засмеялся.

— Интереснейшую, доложу вам, вещичку вы откопали, — сказал он и вдруг закричал: — Сергей Сергеич!

— О? — вопросительно промычал бас из соседней комнаты.

— Да что вы окаете! — раздражился старичок. — Идите, когда вас зовут, а не окайте!

Послышался вздох, бормотанье, затем что-то упало, и наконец в дверях показался длинный, тощий молодой человек с громадным кадыком и крошечным, пуговкой, носом, на котором забавно, каким-то чудом держались большие, как колеса, очки.

— Поглядите, — старик протянул ему колечко. — Что скажете, милейший?

— Любопытно, — лениво, точно из него клещами тянули слова, сказал кадыкастый. — Эпоха раннего железа, кажется?

— Хватил, сударик! — в ужасе всплеснул руками старичок. — Какое раннее железо? Окститесь, батюшка! Скифы! Типичный «звериный стиль».

— Да? — полусонно сказал молодой человек. — Но я почему так мыслю?.. Отделка, мыслю я, еще столь несовершенна…

— Ах, идите вы со своей отделкой! — вскипятился шустрый старичок. — А эта обобщенность, глядите! Эта строгая геометрия линий…

— Да мне кажется… — все так же лениво и сонно жевал слова молодой человек. — Мне кажется…

— Боже мой, что за мямля! — горестно воскликнул старичок. — И это — в двадцать семь лет! — сокрушенно замотал он лысой, розовой, с белым гусиным пушком, головой. — В двад-цать семь лет!

Бригадиру стало скучно. Эти низенькие сводчатые, прямо-таки тюремные, потолки, этот зеленоватый сумрак, запах лежалой бумаги и еще чего-то, мышей, что ли, — все это угнетало его. Ему, привыкшему к полевому простору, к веселому свисту степного ветра, вдруг нестерпимо душно показалось здесь. И он потихоньку пробрался к двери и ушел.

Через месяц в одной из витрин музея появился новый экспонат: железное колечко, изображавшее двух, гонящихся друг за другом, собак. Сделанная скучным чертежным шрифтом чернела надпись:

«Кольцо от конской сбруи.

Так называемый скифский звериный стиль.

V—IV вв. до нашей эры».

А так как бригадир ушел, не сообщив о месте находки, — в конце таблички было приписано карандашом: «Найдено близ Энска».

Про Валиади же долгое время старались не вспоминать, и даже его «Петра» директор музея велел снять и спрятать в подвале. Дело в том, что толком никто не знал, как сложилась судьба художника, а по официальной версии было известно, что ему предлагали эвакуироваться, но он отказался. Создавалось впечатление, что Валиади хотел остаться у немцев, и этого ему не могли простить.

Так продолжалось в течение почти пятнадцати лет, пока не нашлись зарытые Валиади картины. Их случайно обнаружили строители, подготавливая место для нового многоэтажного дома. Роя котлован, экскаватор зацепил ковшом большой, похожий на сундук, предмет. Машину тотчас остановили и осторожно, руками, из-под земли и битого кирпича выпростали длинный деревянный ящик. Находку отправили в райисполком, а вскоре стены музея украсились четырнадцатью чудесными полотнами Валиади. Как будто они и не лежали столько лет в земле: так ярко сверкали краски, такой свежестью был насыщен необычайно смелый колорит!

Посетители музея подолгу простаивали возле «Батыя», и шустрый музейный старичок, размахивая руками, восторженно, и даже со слезами на глазах, рассказывал им печальную и таинственную историю этой картины.

А его помощник, флегматичный кадыкастый молодой человек в очках, написал довольно скучную монографию о Валиади, за которую, впрочем, ему присудили звание кандидата искусствоведческих наук.