«Ну, Лиза, — сказал Валиади, — скоро, видно, мы расстанемся. Вот доскажу тебе про крымское лето и пойду. Ничего, дружок, не поделаешь, должен пойти. А ты — лежи. Тут тебе хорошо, затишно…»

С удивлением Валиади почувствовал, что он хочет есть, да так хочет, что прямо дрожь пробирает. Такие внезапные приступы голода с ним случались. Сидит, бывало, в мастерской, работает, увлечется, ничего, кроме работы, не видит, не чувствует и вдруг — вскакивает, несется на кухню, рыщет в столе, в шкафу и с жадностью, с наслаждением съедает все, что под руку попадется.

В темноте стал он шарить возле себя, ища мешок, задел рукой кого-то, кто-то сонно замычал, приподняв голову, и, пробормотав: «Ох, боже ты мой!», опять заснул. «Черт! — выругался Валиади. — Где же мешок?» Наконец нащупал его под тележкой, развязал, вынул сухари. Они оказались словно каменные, их надо было бы размочить, и Валиади пожалел, что не сходил за водой. Небритый-то целый чайник притащил и предлагал ему, а он, чудак, отказался:, час назад ему и в голову не приходило, что так захочется есть. «Да термос-то!» — внезапно осенило Валиади. Горячий чай, сухари, — необычайно вкусной показалась ему еда, но в то же время и стыдно сделалось перед женой.

«Извини меня, Лизонька, за эту чертову мою прожорливость! — виновато сказал он. — Я ей и сам не рад. Впрочем, знаешь что? Я буду есть и рассказывать, хорошо? К чертям эту ночь, эту дурацкую яму, куда нас, точно овец, загнали на ночевку! К чертям всю ту нелепицу, что произошла сейчас в нашей жизни! Пусть ничего этого не будет, а только солнце, деревья, камни и море — изумительное, огромное, зеленовато-голубое… Смешно говорить так о природе, а скажу: у моря, Лизонька, цвет ненатуральный, химический какой-то, честное слово! Впрочем, извини, я опять в сторону сбиваюсь… Крым! Все было в нем потрясающе: небо, горы, лесные заросли, нагромождение горячих, ну просто раскаленных, камней, умопомрачительная масса воды, яростное солнце, которое так жгло, что иной раз казалось, будто оно шипит, ей богу! Черт знает что!

Мы, разумеется, убежали от дач, от курортов, набрели на какую-то пещеру в горах, в зарослях орешника, и стали там жить так, как, вероятно, жили люди, впервые познавшие огонь. Мы ходили голыми, обросли бородищами и до того продубились, просолились от купания, что лизнешь руку-соль! Чистая соль, честное слово! И писали, писали без конца… да как! Помнишь, этюд у меня в мастерской над дверью — «Камни»? Ты еще как-то сказала, что он и ночью светится? Это я там написал.

А пещера! Уверяю тебя, тысяч за десять лет до того, как мы туда ввалились, в ней жили люди с каменными топорами. Голову даю на отсечение — жили. И так же, как мы, ночами жгли костры, слушали море, а когда всходило солнце, орали от восторга, от счастья… Что? Мы? Ну, само собой, и мы тоже орали. Прасолов называл эти наши вопли гимном восходящему солнцу…

Ты, верно, Лизонька, ждешь каких-то приключений, необычайных событий. Нет, милая, ничего этого не было. Одно разве только, что к концу лета напала на меня хворь — черт ее знает, что за хворь! — мы тогда всякую лихорадку инфлюэнцей называли. С неделю отвалялся я в пещере. Ах, какие видения у меня в бреду возникали! Но одно из них повторялось бесконечно: будто лежу я, втиснутый в горячую каменную расселину, прячусь, что ли, а надо мной, со злобным лаем, на бешеном скаку, проносятся вытянутые в струнку черные, тощие, длиннотелые псы… один за другим, один за другим!

Представь же себе мое изумление и даже страх, — да, да, страх, клянусь тебе! — когда однажды утром я увидел этот мой кошмар, этих скачущих псов, возле себя — в пещере, наяву! А? Поверишь ли? Дело было ранним утром, я уже проснулся, но лежал с закрытыми глазами. Лихорадка кончилась, всю ночь я потел ужасно и спал, спал… Проснулся от шороха, от чьего-то шепота: это мои товарищи отправлялись на этюды. А мне лень было открыть глаза и было чудесно, хорошо. Наконец товарищи умолкли, ушли, я слышал шум их шагов, треск сучьев, слышал, как сорвался камень с крутизны, покатился вниз. А вскоре взошло солнце. Это я понял потому, что в темных закрытых веках вдруг сделалось ярко и розово. И я повернулся на бок, собираясь опять заснуть, но почему-то чуть-чуть приоткрыл глаза. Я лежал, уткнувшись лицом в земляную, или правильнее, пожалуй, сказать — в каменную, стену. Перед моими глазами был бугристый красноватый камень. Его пересекала длинная трещина, по которой полз крошечный жучок с темно-зеленой, чуть золотистой спинкой. Лениво следил я за ним: вот он ушел в глубь трещины, вот вылез из нее, снова исчез и вдруг — остановился, забавно зашевелил усиками. И там, где он остановился, я увидел длинное, черное, вытянутое тело скачущей собаки! Крошечная, с ноготь, но точно, точно такая же, как в бреду! «Ну, опять начинается!» — подумал я и закрыл глаза. Собака исчезла, и я сразу заснул. Проспал я очень долго, а когда проснулся, было уже близко к вечеру, — я это определил по цвету неба в отверстии пещеры, да, кроме того, дымком тянуло и слышались негромкие голоса моих товарищей. Они, видно, вернулись с этюдов и готовили похлебку. Я вспомнил про зеленого жучка и черную собаку и искоса глянул на трещину. Представь себе, Лизонька, жучок, исчез, а собака была на месте! Она, видимо, застряла там. Тогда я взял спичку, осторожно поковырял в трещине, и оттуда вывалилось колечко. Оно изображало двух гонящихся друг за другом псов. Да, да, Лизонька, это было то самое железное колечко, которое тебе хорошо известно, которое я носил всю жизнь, да оно, — вот видишь, — и сейчас у меня на указательном пальце!

Потом… ну, потом я выздоровел, и мы еще долго, почти до самой зимы, бродили по Крыму. И однажды видели Льва Толстого. Опустив голову, задумавшись, он ехал верхом на отличной вороной лошади. Мы сошли с дороги и низко-низко ему поклонились, а он улыбнулся, приподнял белую пуховую шляпу и ответил нам таким же преувеличенно низким поклоном. Было похоже, будто он нас передразнил, ей-богу!

Вот и все, что со мной случилось в Крыму. Но все это — солнце, море, раскоряченные сосны, Куинджи, колечко, этюды, Толстой, наконец, — все, все воедино слилось во мне, как праздник, как радостное ощущение моей милой родины, как удивительная крепость жизни… И таким теплым, таким ярчайшим светом были полны эти впечатления, что, веришь ли, всю жизнь я согревался ими… они меня как бы электричеством заряжали, да и сейчас вот заряжают! Я чувствую себя сильным, ничто не остановит меня. Это — вдохновение. И я иду. А ты лежи тут, не жди меня, я, возможно, и не вернусь. Прощай!»