«Вот, Лизонька, — безмолвно говорил Валиади жене, — жалко, что не знавала ты незабвенного нашего Архипа Иваныча… Ах, какой же это красавец был человек! Красота, ну, как бы сказать, просто лучами от него исходила. В ту пору фамилия Куинджи как зоревая звезда сияла. Но какая-то дымка таинственности, что ли, окутывала его. Он в то время уже нигде не выставлялся, жил отшельником, и что делалось у него в мастерской, одни мы, его бывшие ученики, знали. Да и то не все, а только любимчики. Не хвастаю, ей-ей, нисколько не хвастаю, — и я считался в их числе… Я был тогда молодой и ужас какой здоровенный, с меня мой друг Валерьян Глебов Ваську Буслаева писал, можешь себе представить!

Еще в Академии сколотилась у нас коммуна: Глебов, Кениг, — да, да, тот самый знаменитый Кениг, — Прасолов Алеша, — изумительно он небо писал! — Кустов и я. Вместе мы, впятером, мастерскую снимали на Васильевском, вместе на этюды ездили, касса, конечно, у нас общая была. Всегда пустая, к сожалению. Но какие планы, какие гомерические замыслы у нас роились! Ты, Лизонька, и представить себе не можешь…»

Валиади засмеялся. Мало похожее на смех, какое-то хриплое карканье вырвалось у него из горла. Идущие рядом оглянулись.

— Братец! — тронув Валиади за локоть, сказал небритый старик. — Бог вам, братец, послал сей крест… Но ведь он же, всемилостивый, и укрепит вас…

Валиади сердито поглядел на старика. «Где я его видел? — подумал он. — Страшно знакомое лицо…»

— Вы, милый брат, — все еще держась за локоть Валиади, продолжал старик, — вы и представить себе не можете, сколько у него милости…

— У кого? — отрывисто спросил Валиади.

— У того, кто послал нас с вами в сей путь тернистый… Кто есть высшая точка человеческого разумения, кто не только в радости, но и в скорби пребывает с нами…

«Чего он пристал ко мне? — поморщился Валиади. — Неужто заметил?»

— Ах да, простите, — сказал он, так только, чтобы сказать что-нибудь назойливому старику, и зорко оглядел тележку. Там все было исправно — подушка, одеяло; вот разве чересчур к правому борту привалилась Лизонька…

И Валиади повел тележку, легонько и незаметно встряхивая ее налево, стараясь толчками придать телу жены естественное положение. Он взмок от усилий, но добился чего хотел, хотя от тряски несколько сползло одеяло и Лизонькина голова показалась — голубой чепчик, седая прядь волос, лоб. «Ну, ничего, — успокоился Валиади, — так, может быть, даже и лучше, натуральнее…»

«Верно, Лизонька? — сказал он. — Как-нибудь да уж перехитрим мы их с тобою! Ты извини, что я рассказ свой оборвал: привязался старик этот… Где же все-таки я его видел? Ну, да бог с ним, давай про нашу коммуну лучше…

Страшно нам всем хотелось тогда пожить в Крыму, у моря, этакой, знаешь ли, первобытной жизнью. Мы даже сны крымские стали видеть — солнце, море, горячие камни… А у меня в этих снах еще и музыка звучала какая-то — изумительная! Понимаешь, море набегало на мелкие разноцветные камешки, и получалась музыка, и я ею, как Петя Ростов, — помнишь? — дирижировал: громче, тише…

Но — сны снами, а деньги? Вот их-то и не было. Я, правда, тогда уже продал свою дипломную «Из варяг в греки», да что мне за нее дали? Гроши. Так, в мечтах, в сновидениях, жил пока наш Крым — море, солнце. А в Питере — зима, снежище, мороз — лютый декабрь! Вдруг перед самым рождеством, в сочельник, вваливается как-то Алеша Прасолов, тащит елку. Вот, Лизонька, гениальный мужик был! Подумай — елку приволок!

Ну, разумеется, закипела работа: клей, ножницы, цветная бумага… пол даже помыли в мастерской, чего, по совести сказать, никогда не делали, и вот вечером у нас — чисто, тихо, свечи зажгли на елке, — ну, праздник, одним словом. И, знаешь ли, какое-то дивное чувство, какое-то детство в нас самих, как эти красненькие и голубые свечечки, затеплилось. Сидим тихонечко и словно бы деда Мороза ждем.

И, можешь себе представить, тут-то и начинается фантастика, что-то вроде Гофмана, что-то совсем уж как в рождественском рассказе… Часов в десять распахивается дверь, и на пороге — кто бы ты думала? А? Вот уж не угадаешь — он! Он, наш кумир, наш волшебник, Архип Иваныч! Коренастый, с львиной головой, снег на шапке, на бороде, на воротнике бобровом, — ну, Санта-Клаус, да и только! И весь пакетами увешан… «А, — говорит, — да у вас елка! Ну, что ж, тем лучше!» С этими словами кладет под елку пять пакетов и исчезает. Как в сказке.

Ну, разумеется, довольно обыкновенно исчез: пошел к двери, отворил ее — и был таков! Но, верно, потому что все это так неожиданно вышло, нам показалось, что он не ушел, а, вот именно, исчез! Первым, помнится, пришел в себя Кениг: немец все-таки, в нем всегда здравый смысл преобладал. «Милорды, — говорит, — а ведь это, кажется, не сон, я, — говорит, — вон мокрые следы вижу». Кинулись мы к пакетам — батюшки! Подарки! На каждом — надпись: Кенигу, Прасолову, Валиади, — все, все перечислены, никто не забыт! Кустову — музыкальную шкатулку (он очень всякие органчики любил), Кенигу — полишинеля почему-то — в колпачке, с бубенчиком… Мне — целая куча вятских барынь, коней, петухов, — знал старик мою слабость! Но самое замечательное — это что при каждом подарке был конверт, а в нем — сотенная бумажка, «катеринка», как их тогда называли… Ну, тут уж мы, должен тебе сказать, совсем обезумели. «Крым! — кричим. — Крым! Море!» Да такую топотню подняли, что на елке свечи стали гаснуть!»

Валиади снова хрипло каркнул. И снова возле него оказался небритый, длинноволосый старик и своими пустыми, дребезжащими словами оборвал задушевный разговор.

— Не углубляйтесь в себя, братец, — вкрадчиво, словно не говорил, а пел старик, — давайте-ка, братец, разделим несчастие ваше, вам легче будет…

«Да где же я видел эту ханжескую образину? — опять попытался вспомнить Валиади. — Этот липкий, медовый голос, это смиренное выражение лисьей мордочки?..»

— Знайте, братец, — разливался старик, — знайте, что есть рука, которая всегда вас поддержит… Да и что такое смерть? А, братец? Не есть ли она всего лишь переход человека из состояния духовно несовершенного в наивысшее, наипрекраснейшее, я бы сказал, состояние?

«Знает, догадался, лисья рожа! — с ненавистью поглядел Валиади на старика. — Это, верно, ему та горбатенькая сказала… Но вот что: ему, кажется, нравится роль утешителя и наставника. Отлично. Надо притвориться, будто я его принимаю всерьез. Иначе он обидится и может донести…»

— Да, да, — сказал Валиади, — вы правы, конечно… Благодарю вас.

— А ведь как это просто, братец! — развеселился старик. — Как божественно просто! А? Из несовершенного — в наипрекраснейшее! Подумайте-ка: вот нам с вами тяжело, мы мним себя в горести, плененными врагами мним себя… А ей, — он кивнул на тележку, — ей все — братья, и нет ни пленения, ни врагов! Да полно, братец, и в самом деле, давайте подумаем: пленение ли это? И те люди, что направляют нас с вами на запад, — враги ли они нам? А не совершается ли и с нами сейчас переход в наивысшее, в наипрекраснейшее…

Старик не договорил. Впереди, где виднелась полуобгоревшая дорожная казарма, раздались крики конвоиров, хлопнул одинокий выстрел. Ряд за рядом останавливались люди, еще не понимая, что им приказывают конвоиры. Наконец, передние стали сворачивать с дороги в степь.

И тогда, в той стороне, куда стремительно убегало шоссе, Валиади увидел чистый, во все небо, чуть красноватый закат, яркую вечернюю звезду над ним и понял, что нынешний тяжкий день окончен и что здесь, у черной казармы, будет ночлег.