Сначала Валиади хотел закопать картины в корнях березы, да вдруг мелькнуло подозрение: а ну как кто подглядит в заборную щелку с улицы или соседнего двора? Все-таки придется вырыть довольно глубокую яму, во дворе сделать это незаметно вряд ли удастся.

Тогда он облюбовал дровяной сарай.

Все утро он неутомимо работал лопатой. Земля была неудобная, с битыми кирпичами, с кусками ржавого железа. Лопата то и дело со скрежетом натыкалась на разный хлам.

Наконец, яма была готова. Валиади принялся упаковывать картины. Скатанные трубкой, зашитые в просмоленный брезент, они сделались похожими на круглые черные бревна. Затем Валиади смастерил ящик и, бережно уложив в него черные кругляши, стал заколачивать крышку. «Точно гроб!» — Валиади поморщился, отгоняя мрачное сравнение. Но когда первые комья земли гулко застучали по дощатой крышке, оно, назойливое, снова напросилось.

Притоптав землю, Валиади запер сарай, пошел в мастерскую и присел у открытого окна. Было уже поздно, ночь темная наступила, хоть глаз коли. В черных тучах низкого неба, то скрещиваясь шпагами, то сваливаясь к горизонту, дрожали два тонких прожекторных луча. В воздухе стоял горьковатый, смешанный с дымом пожаров запах увядающих листьев и цветов табака. Из-за деревянного забора слышалось глухое астматическое покашливание соседа — старика Дрознесса: ему было душно в доме, он до поздней осени ночевал в саду.

Валиади глядел в черноту осенней ночи, думал. Итак?

Итак, что же будет дальше? Лизе станет лучше, и тогда… Но станет ли? — вот вопрос. Сегодня, копая яму, упаковывая картины, он то и дело заглядывал к ней, — и все было то же: короткая утренняя передышка сменилась снова жестоким жаром.

Так есть ли смысл ждать улучшения? Разумно ли откладывать отъезд? Ведь этак можно просчитаться, и просчитаться самым роковым образом… Что толку в Лизином выздоровлении, если город к тому времени будет сдан, если они окажутся в неволе? А ведь спокойно-то рассудить — не все ли равно: лежать Лизе дома или в вагоне? Ну, разумеется, там и духота, и тряска, и сквозняки — все это очень плохо, но… рабство-то ведь еще хуже! Конечно, немцы, возможно, и не причинят ему зла: как-никак, он художник, кюнстлер, так сказать… «Экой дурень! — тут же обругал себя Валиади. — Ведь придумает же: кюнстлер! Никакой ты, брат, не кюнстлер, ты — русский художник, и этого забывать не следует ни при каких, пусть даже самых тяжелых, обстоятельствах!»

Итак?

— Итак, решено! — сказал Валиади. — Завтра же иду к Приходько. Нечего колебаться, ехать, да и все тут!