О том, что сюда придут немцы, что древняя русская земля окажется полем боя, никто, конечно, в городе и мысли не допускал.

Правда, с первых же дней войны все было поставлено в Энске на военную ногу: затемнение, ночные дежурства на улицах, отряды ПВО, учебные воздушные тревоги. В короткий срок все научились ходить и даже работать в противогазах, тушить условные зажигательные бомбы. На перекрестках улиц вытянулись красные стрелы, указывающие на ближайшие бомбоубежища.

Но как-то очень уж неожиданно пронеслись над городом первые немецкие самолеты и завыли не учебные, а настоящие сирены; в сводках Совинформбюро появилось новое — Энское — направление. А в дальних тупиках железнодорожной станции день и ночь составлялись эшелоны и шла погрузка всяческого домашнего скарба: началась эвакуация города.

Все эти горестные и страшные события совпали у Валиади с его личным несчастьем: тяжело заболела жена. С ней и прежде случались приступы того недуга, каким она мучилась всю жизнь, но на этот раз было особенно плохо: сильный жар одолевал бедную Лизавету Максимовну и изматывал настолько, что, когда спадала температура и наступала короткая передышка, она не в силах была говорить и, едва опомнившись, снова впадала в забытье.

У Валиади голова кругом шла. Он понимал, что надо уезжать из города, уезжать немедленно: события могли развернуться с невероятной стремительностью, но приходилось ждать, когда Лизоньке хоть немножко полегчает, хоть в себя-то она придет… И так шло время, а болезни и конца не было видно.

Однажды под вечер к Валиади заехал предгорисполкома Приходько. Они сидели за столом, накрытым грубой холщовой скатертью. В синем кувшине пламенели огромные оранжевые листья клена. Бессвязно бормоча что-то, за стеной тихонько стонала Лизавета Максимовна.

— Николай Николаич, — как-то очень сердечно и дружески сказал Приходько, — вам, милый человек, уезжать надо…

— Неужели все кончено? — упавшим голосом спросил Валиади.

— Ничего не кончено, — с досадой сказал Приходько, — начинается только. Но город, вероятно, сдадим, вот какая штука.

Валиади задумался.

— Итак? — поглядел на него из-под очков Приходько.

— Да, конечно, — вздохнул Валиади, — не оставаться же с немцами. Но когда, скажите, надо собираться?

— Чем скорей, тем лучше. Хоть завтра.

— Это невозможно, — сказал Валиади. — Очень уж плоха моя Лизавета Максимовна. Слышите?

Приходько прислушался и покачал головой.

— Боюсь, не вынесет путешествия, — сказал Валиади. — Никогда ей так плохо не было. Хоть бы на недельку отсрочить… ведь еще не поздно будет?

Приходько развел руками.

— Будем надеяться, — сказал он, — но готовиться надо ко всему. Ежечасно, — помолчав, добавил он и, пообещав заглянуть через неделю, уехал.

На другой день Валиади, как всегда, проснулся очень рано. Еще только разгорался восток, еще и птицы за окном молчали. У Лизаветы Максимовны к утру сдал жар, она спала. Тихонько, стараясь не потревожить жену, Валиади поднялся по деревянной скрипучей лестнице в мастерскую.

Это был просторный мезонин с дощатыми некрашеными стенами, со скошенным потолком, с громадным, во всю переднюю стену, окном. Десятки картин, этюдов, набросков, папки с рисунками, несколько древних — черных, со страшными, в золотых венцах ликами — икон, лошадиный череп на шесте, рогожные половики — все громоздилось в кажущемся беспорядке, именно в кажущемся, потому что для самого Валиади это был отличный порядок, наилучшее размещение вещей, наилучшее, правда, для него только, но ведь он-то и был здесь хозяин. Над дверью висел довольно большой колокольчик, от которого тянулся длинный алый шнур — вниз, к кровати больной жены.

Валиади распахнул створку окна. Свежий ветер потянул со двора холодным, ровным вздохом. Из-за крыши соседнего дома сверкнул яркий, с золотым ободком, круг красноватого солнца. Густая, тронутая осенней рыжинкой листва старой березы вмиг оказалась продырявленной ослепительными кружочками света. И сразу дерево ожило, встрепенулось, сразу в нем заворочались, засвистели, защелкали проснувшиеся птицы, и от поднятой ими возни вдруг стало шумно, весело, и даже как будто еще светлее.

Очень стара была береза. Может быть, раза в три старше самого Валиади. Когда, двадцать пять лет тому назад, он поселился в этом доме, береза была такой же, как и сейчас.

— Здравствуй, старуха! — сказал Валиади.

Береза зашумела.

Удивительно тихо было в городе. Только далекий паровозный свисток, пронзительный и тревожный, гвоздем царапал по этой остекленевшей тишине. И, точно осерчав на ясное утро, на затишье, отвратительно и вместе с тем жалобно завыла сирена. Начинался очередной налет.

— Да, — вспомнив слова Приходько, пробормотал Валиади, — надо, надо готовиться… ничего не поделаешь.

И он начал осторожно снимать с подрамника своего «Батыя».