Энское шоссе — была длинная, прямая, выложенная булыжником дорога. Кое-где ее обсадили ветлами, кое-где вдоль нее тянулись реденькие перелески. Небольшие деревеньки лепились возле, вытягиваясь по обочинам. По одну сторону вдалеке белели меловые горы, а по другую — до самого горизонта — лежали, зеленовато-голубые весной и золотистые летом, поля. Там, где снеговыми тучами громоздились меловые утесы, был Дон. Среди неохватных полей вилась небольшая ямистая речка с татарским названием Юлдуз.

Каждый год, как только сходил снег, шоссе начинали чинить: возили камни, песок; сотни рабочих, стоя на коленях, тюкали молотками, заделывали бесчисленные пробоины. До самой глубокой осени продолжалась эта, по сути дела, бесполезная работа: осенние дожди и мартовское половодье разрушали сделанное летом, проходило самое малое время — и дорога снова требовала ремонта. Снова яростно матерились водители, ныряя в глубокие рытвины, объезжая по длинным логам разрушенные мосты, пережигая горючее.

Энску было не до шоссе: слишком уж война разбила и город и прилегающие к нему села. Наконец облисполком вынес решение об асфальтировании дороги. Дружно, с огоньком принялись люди за работу, днем и ночью неумолкающий шум стоял на шоссе. Умные, мощные машины с ревом вгрызались в рыжую глинистую землю, ровняя дорогу и расширяя ее. Задымили точно по щучьему велению выросшие в оврагах крошечные асфальтовые заводики. Розовые, голубые зарева сияли по ночам над шоссе. Работа шла споро и весело, как, впрочем, и всегда у нас: не для кого-нибудь строили — для себя.

Иногда дорожники натыкались на интересные находки. Так были выкопаны два глиняных горшка, набитые старинными монетами, ржавый, с глубокой вмятиной, шлем, полусгнившая ременная уздечка, украшенная серебряными бляхами с монгольскими письменами. Дорога была старая, говорили, что сам Батый-хан своими набегами протоптал ее.

А однажды возле небольшой деревушки Ямище, где бульдозер выравнивал какие-то, похожие на болотные кочки, холмики, были найдены человеческие кости, череп и железное колечко. Кости и прежде не раз встречались, и не они привлекли внимание дорожников. Колечко их заинтересовало. Рабочие окружили нашедшего кольцо бригадира, брали находку в руки, разглядывали, удивлялись необыкновенной форме: кольцо изображало двух гонящихся друг за другом собак.

— Не сам ли Батый потерял? — пошутил кто-то.

— Батый не Батый, — сказал бульдозерист, человек пожилой и серьезный, — а вещь, безусловно, старинная.

— Нет, правда, — не унимался шутник, — я слыхал, будто по этой дороге Батый ходил.

— Тут, брат, и похуже твоего Батыя хаживали, — сказал бульдозерист. — С местными жителями поговори, они тебе скажут.

— Чего — местные жители! — усмехнулся бригадир. — Я, аккурат, в сорок втором сам в этих местах воевал, знаю… Распроклятая это для русского человека дорога была. Сколько по ней немцы нашего народу прогнали — нет числа! Тут каждый камушек горючей слезой полит…

Он спрятал колечко в карман спецовки и, заложив руки за спину, зашагал в сторону села. Бульдозерист вздохнул, покачал головой и пошел следом.

— Колечко-то — сказал он, — в музей бы надо предоставить. Может, ему цены нету.

— Да вот завтра все равно в город ехать, — сказал бригадир, — забегу, конечно, отдам.

Красноватая полоска зари мерцала за избами Ямища, обещая назавтра ветреный день. Глубокие синие тени ложились в поросшей чернобыльником и лопухами котловине. В Ямище пригнали стадо: розовая пыль стояла над селом. Легкий ветерок поднялся, подхватил розовое облако и, развеивая пыль, понес его за село, в степь, туда, где серой лентой убегало вдаль шоссе и чернел одинокий столб с дорожным знаком и надписью: «До города Энска 24 километра».