Мои подсчеты могут быть неточны, потому что я стараюсь не плакать, считая в уме, но, думаю, мы уже едем больше двадцати минут. Судя по скорости ее машины, мы сейчас на шоссе, и любая надежда, которая у меня была остаться в Уэстридже, чтобы кто-то мог быстро меня найти, начинает угасать.

Когда Эмма выстрелила из пистолета, когда я пыталась от нее убежать, я была в шоке. Я не думала, что она действительно это сделает. Она промахнулась, но меня могли легко задеть, и теперь я точно знаю, что она не боится нажать на курок.

У меня не было выбора, кроме как делать то, что она сказала, после того случая, если я не хотела, чтобы пуля болезненно застряла где-то среди моих внутренних органов. Вот почему я сейчас свернулась в багажнике ее машины, сломанным внутренним замком, отчаянно пытаясь запомнить каждую деталь, которая может помочь мне понять, куда мы едем. Или, по крайней мере, иметь приблизительное представление о том, где мы находимся, когда доберемся туда.

К счастью, после того как я притворилась, что сотрудничаю, чтобы избежать дальнейших выстрелов, она перестала пытаться связать мне руки, а затем бросила мне бутылку Gatorade, прежде чем меня запихнули сюда.

Я беспомощно ждала в ее багажнике некоторое время, предположительно, пока она убирала улики, прежде чем наконец села и поехала.

Мои ноги поджаты к груди, я потираю болезненные красные пятна на коленях, оставшиеся после падения на землю. Боль невыносима, но я все равно морщусь и ловлю ртом воздух от жжения.

Кроме напитка и меня самой, в багажнике нет ничего, что я могла бы использовать в качестве оружия или чтобы поддеть крышку багажника.

— Черт, — шепчу я, понимая, что забыла следить за временем.

Возможно, там, куда мы едем, будет какой-то ориентир, который я смогу опознать. В отчаянии я пытаюсь ударить ногой по замку, открывающему багажник, но там едва хватает места, чтобы пошевелить ногой. Я и так не сильный человек, так что, наверное, это бесполезно.

Лицо Уоррена вспыхивает в моей голове в тот момент, когда я чувствую желание сдаться. Ему бы не понравилось, что я так говорю себе. Он напомнил бы мне, что я слишком строга к себе, и это дает мне силы сделать глубокий вдох и перенастроить свои внутренние мысли.

«Ты сильная», — сказал бы он мне, если бы был здесь, а не только в моей голове. «Ты выберешься из этого».

Мое тело раскачивается взад-вперед от случайных виляний каждые несколько минут. Эмма, скорее всего, петляет в потоке машин и меняет полосы на шоссе. Пару раз мне показалось, что я слышала приглушенный голос из динамиков, будто она разговаривала по телефону. Похоже, это был мужской голос, но он не был достаточно громким или четким, чтобы я поняла, что говорят или кто это.

К тому времени, как мы наконец замедлились до скорости, более подходящей для езды по двухполосной дороге или жилому району, я придумала несколько различных вариантов плана действий.

План А был отброшен, когда Эмма наконец остановила машину, а затем открыла дверцу багажника, направив дуло пистолета прямо мне в лицо. Когда я услышала, как она вышла из водительского сиденья и направилась к задней части машины, я приготовилась врезать кулаком ей в живот. К сожалению, мне пришлось остаться лежать и смотреть на «Глок» в ее руке.

План Б — выжидать время, пока я снова не застану ее врасплох. В следующий раз я буду быстрее, если представится возможность.

Осторожно я осматриваю окрестности, пока она приказывает мне выйти и идти к дому, перед которым она припарковалась. Мои глаза загораются, когда я вижу знакомый силуэт города, который я так хорошо знаю. Мы на окраине, в том, что выглядит как незастроенный пригород. По обе стороны от того дома, у которого мы стоим, есть дома, но они лишь деревянные каркасы в процессе постройки, без признаков людей или каких-либо транспортных средств вокруг них.

Я медленно иду к дому, пока Эмма захлопывает багажник и идет позади меня. Перед домом нет травы, только грязь. Тротуар готов, но грубоват по краям, будто его быстро доделывали. Мы подходим ко входу, и я тянусь к ручке входной двери, но быстро убираю руку обратно, когда Эмма втыкает пистолет мне в поясницу. Я отступаю в сторону, и она, протянув руку мимо меня, открывает дверь. Внутри нет ни одного элемента декора. Это большой дом с высокими потолками и просторной планировкой, но нет ни светильников, ни мебели. Прозрачные пластиковые листы и промышленные банки с краской выстроились вдоль плинтусов.

Я останавливаюсь в центре фойе, продолжая сканировать пространство глазами, но не слишком очевидно вытягивая шею или поворачивая голову.

— Продолжай идти, — приказывает Эмма. Она несколько раз яростно шмыгает носом, и ее голос звучит дрожаще. — По коридору к той белой двери.

Я делаю глубокий выдох, но следую ее указаниям без словесного ответа или протеста. В белой двери, о которой она говорит, вместо ручки дыра, и она уже открыта в коридор. Я сглатываю и прикусываю внутреннюю сторону щеки, когда вижу, что там есть ступени, ведущие в подвал.

Ступени выглядят надежными, но внизу темно, и мне очень не хочется туда спускаться. Могла бы я быстро развернуться и выбить пистолет из ее руки? Если бы я это сделала, то что? Мы примерно равны по росту и телосложению, но я не полностью уверена, что смогу одолеть ее в физической драке. Я не уверена, что риск того стоит.

Неохотно я спускаюсь по лестнице и сразу же морщу нос от вони. Пахнет не грязью, а скорее химикатами. Как сильными клеем, краской и чистящими средствами. На дальней стене есть окно для аварийного выхода, пропускающее узкую полоску приглушенного солнечного света, но кроме этого, других источников света нет.

В углу есть ванная без стен, вокруг нее и мини-кухня с голыми, неокрашенными шкафчиками и отсутствующей фурнитурой.

Я замираю как вкопанная, и мой позвоночник выпрямляется, когда я вижу металлический столб посередине комнаты с прикрепленной к нему цепью.

— Черт, нет, — тихо говорю я.

— Садись, — шипит Эмма и указывает на место на пыльном бетонном полу рядом со столбом. Я не могу представить, как я смогу выбраться, будучи прикованной к гребаной неподвижной несущей балке. В ответ на мое промедление она снова агрессивно тыкает пистолетом мне в спину, успешно напоминая мне о моем отсутствии выбора здесь.

На конце цепи — пара наручников, и я устало смотрю на них, наконец садясь туда, куда она просила.

— Просунь запястья в наручники.

— Эмма. Это возмутительно. Зачем ты это делаешь? — спрашиваю я самым успокаивающим тоном, который могу собрать. Я не хочу умолять ее или выглядеть жалкой, но я также не хочу злить ее. Поэтому я держу свой голос настолько мягким, насколько могу.

— Ты стоишь на пути, и я больше не могу этого терпеть, — злобно объясняет она. Она скрежещет зубами и приближается ко мне, проводя дулом пистолета по моей скуле. — А теперь надень наручники сейчас, или мне придется закопать тебя под фундаментом соседнего дома вместо этого.

Почему бы тогда не убить меня сейчас? Кажется, это намного проще, чем все это. Но я не высказываю это наблюдение вслух. Это преднамеренно, судя по цепи, прикрепленной к наручникам. Но я не уверена, что она продумала все до конца. И это может сыграть мне на руку.

Мой мыслительный процесс, должно быть, был написан у меня на лице, потому что она предлагает объяснение.

— Ты забрала то, что принадлежало мне, и теперь я буду смотреть, как ты страдаешь, возвращая это себе, — ее улыбка безумна и пропитана зловещим удовлетворением.

Я понимаю, что она говорит об Уоррене, и у меня переворачивается желудок. Я делаю вдох носом, чтобы успокоить эмоции, и пытаюсь придумать что-то, что убедит ее продолжать говорить со мной, вместо того чтобы заковать меня в цепи.

— Тебе не обязательно это делать. Давай просто поговорим об этом, — пытаюсь я договориться.

— Но я должна! Я действительно должна это сделать! Потому что я люблю его и... — визжит она. — Ничего другого не сработало, и у меня заканчивается время.

Я изучаю ее безумное выражение, прокручивая в уме возможные ответы.

— Эмма, — шепчу я. — О чем, черт возьми, ты говоришь? Пожалуйста. Просто пересмотри это на секунду. Я думала, мы друзья, — это ложь. Мы никогда по-настоящему не дружили. — Что ты имеешь в виду, говоря, что ничего другого не сработало?

Она скрежещет зубами и теребит спутанные концы своих растрепанных волос. Именно тогда я замечаю ее впалые щеки и глубокие темные круги под глазами.

— Можно подумать, что подстроенного ареста было бы достаточно, чтобы тебя уволили и заставили уехать, но нет, — драматично растягивает она слова и размахивает пистолетом, с досадой раскидывая руки.

Неужели она подставила меня в тот день в здании суда? Как? Мои глаза сужаются, и я сжимаю губы, чтобы не выпалить ругательства, которые могут привести к моей гибели.

— Разве этого было недостаточно, чтобы разрушить твою работу, твой дом и, блять, отравить тебя? Я имею в виду, ради всего святого. Ты — кошмар, Саванна. Ты понятия не имеешь, как сильно я хочу, чтобы ты исчезла, — она выплевывает последние слова, и крошечные капельки слюны падают мне на руку.

Слово «отравить» привлекает мое внимание, и я вспоминаю все случаи, когда мне становилось плохо после того, как я была рядом с ней. Я ни на секунду не подумала, что она способна на что-то столь зловещее и безрассудное. Моя рука хватается за живот, когда я понимаю, что выпила почти половину бутылки Gatorade, которую она бросила мне, когда мы уезжали из дома.

Я думала, что мне нужно будет пить, если я буду пробиваться через это, но вместо этого я помогала ее процессу. Медленные волны тошноты начинают подниматься к груди и горлу, но я закрываю глаза и изо всех сил пытаюсь отогнать их.

Кусочки этой большой загадочной головоломки начинают складываться в моей голове. В последнее время против меня была не только вселенная. Эмма саботировала меня.

Она топает ногой и машет в сторону наручников пистолетом, затем снова яростно направляет его на меня. С ее красным лицом и тем фактом, что она выглядит так, будто готова забыть свои планы и прикончить меня прямо сейчас, я тянусь к цепи.

Я просовываю запястья в наручники как могу, но ей все равно приходится наклоняться и затягивать их. Она тянет за них, затем за цепь, проверяя их эффективность. Довольная их прочностью, она разворачивается на каблуках и идет к недостроенной ванной.

— Я не хочу убирать за тобой, — бормочет она с отвращением. — В этом ведре достаточно воды, чтобы пить и наливать в бачок унитаза на несколько смывов. Распределяй соответственно.

Не сказав больше ни слова, она топает к лестнице и поднимается обратно на основной этаж дома.

— Подожди! — кричу я. Я тяну руки в стороны, уже забыв, что они скованы. Цепь гремит о них, и стук эхом разносится по почти пустому подвалу. — Как долго я должна здесь просидеть?!

Ответа нет. Она поднимается по остатку лестницы даже не взглянув в мою сторону. Мои глаза устремляются к потолку, где торчат трубы в каждом направлении. Звук ее шагов разносится по полу наверху, и я следую за ним.

В следующую минуту входная дверь дома открывается и закрывается, двигатель ее машины ревет, а шины визжат по асфальту.