Теплые полосы красного и оранжевого цвета растекаются по небу, пока солнце садится, я начинаю терять терпение в ожидании Уоррена. Надеюсь опередить события и поговорить с ним о том факте, что весь город думает, будто мы встречаемся, раньше, чем это сделает кто-то еще.

Я отхожу от окна, где полчаса смотрела на пустую гравийную подъездную дорожку, чтобы взять свой пульверизатор. Если я собираюсь сидеть здесь и смотреть в него, я могу заодно и помыть его. Я отодвигаю полупрозрачные льняные шторы, наношу средство для мытья окон, а затем беру микрофибровое полотенце, чтобы вытереть его.

— Наконец-то, — вздыхаю я, когда черный грузовик Уоррена заезжает на подъездную дорожку. Я бросаю микрофибровое полотенце в корзину для белья и убираю пульверизатор, сканируя остальное пространство в поисках чего-то не на своем месте, прежде чем он припаркуется и неизбежно войдет внутрь. Там нет ничего, что нуждалось бы в скрытности, но лишний раз проверить не помешает.

Передняя часть коттеджа состоит из двух больших эркерных окон по обе стороны от входной двери, так что у меня идеальный обзор того, как Уоррен выходит из грузовика и идет в мою сторону. Я застыла на месте рядом с диваном и пытаюсь не потеть только от одного этого вида.

Мне всегда некомфортно, когда кто-то находится в моем безопасном пространстве, независимо от того, кто это. Но у меня нет выбора. Это должен быть частный разговор, без возможности, чтобы кто-то подслушал.

Боже, как я ненавижу, что на нем эта мягкая хлопковая футболка и чертовы джинсы со складкой посередине. Разве обязательно делать их такими восхитительно обтягивающими вокруг бедер? Не мог бы он надеть что-то мешковатое или неприглядное?

Тук-тук.

Я выхожу из оцепенения, чтобы взять себя в руки, и иду к двери, чтобы открыть ее. Когда ручка щелкает и дверь открывается внутрь, он смотрит прямо на меня, с той же глупо очаровательной усмешкой, которую я видела на нем так много раз прежде, с ямочкой и всем прочим.

— Сэвви.

— Уоррен, — я поджимаю губы и сохраняю лицо настолько серьезным, насколько могу, зная, что я собираюсь ему объяснить.

Отступив в сторону, я открываю дверь шире, позволяя ему войти. Коттедж подразумевает относительно небольшую студию и заполнен до краев различными растениями и другим богемным декором. С пространством, которое он сейчас занимает, он чувствуется еще более тесным, чем обычно.

Помимо высокого роста, его энергия заполняет любую комнату, и я вспоминаю знакомое нервное чувство, которое охватывает меня всякий раз, когда я рядом с ним. А пока я отодвигаю эти эмоции в сторону и вспоминаю, зачем я пригласила его сюда.

— Могу я предложить тебе что-нибудь выпить или ты хочешь присесть? — спрашиваю я.

Он усмехается и тихо смеется.

— Можешь не быть со мной такой официальной.

Мне не нужно, чтобы он мне это говорил, я и так знаю. Но я ужасно необщительная с людьми, если это не профессиональная обстановка. Обычно лучше всего относиться к таким ситуациям больше как к встрече, а не как к светской беседе.

Меня бесит, как сильно ощущается его беззаботная уверенность сейчас. То, как он всегда кажется таким комфортным, выше моего понимания. Хотела бы я чувствовать себя так же, но не чувствую, и лучшее, что можно сделать сейчас — это перейти прямо к делу.

— Мой начальник, Генри Грант, считает, что мы с тобой в романтических отношениях. Как и весь офис и, скорее всего, уже весь город, я уверена. Я просто хотела, чтобы ты знал об этом, — говорю я монотонным и деловым голосом, будто это не самая нелепая вещь, которая когда-либо срывалась с моих губ.

Лицо Уоррена не выдает ничего. Но он скрещивает руки и опирается бедром о кухонный островок.

— Ты сказала им, что я твой парень?

Мои колени подкашиваются, а рот открывается. Конечно, он не думает на самом деле, что я солгала бы об этом человеку, на которого работаю. Или кому-либо еще, если на то пошло. Я не отрицала этого, как следовало, это правда, но это другое.

— Нет! — защищаюсь я.

— Что ж, это многое объясняет, — говорит он и кивает, проводя языком по верхним зубам. Он злится? Расстроен? Я наполовину ожидала, что он вылетит отсюда.

— Что ты имеешь в виду? — спрашиваю я.

— Я имею в виду, что мои родители уже звонили мне, чтобы пригласить тебя на ужин, — смеется он.

— О господи, да чтоб тебя! Я надеялась опередить события, — я разворачиваюсь, чтобы больше не смотреть на него, и начинаю расхаживать по комнате — моя обычная привычка, когда мне нужно подумать. Его родители будут меня ненавидеть. Я надеялась, что, возможно, мы сможем оставить их в стороне.

— Это моя вина, — его голос внезапно становится более извиняющимся. — Мне пришла в голову идея поцеловать тебя на глазах у кучи народу на вечеринке, и я предполагаю, что если не ты сказала кому-то, что мы вместе, то они сами сложили два и два.

— Ты, черт возьми прав, что вся вина на тебе, — резко отвечаю я ему, останавливаясь перед окном и покусывая ноготь большого пальца. — Но я согласилась с этим.

Вопреки распространенному мнению, мрачное созерцание из окна не приводит к блестящим откровениям. Я все еще застряла на своей первоначальной идее: заручиться его поддержкой, чтобы принять городские сплетни вместо того, чтобы опровергать их.

Когда я оглядываюсь на него через плечо, он, кажется, прячет ухмылку.

— Итак, вот план. Я не могу позволить себе потерять работу и начать все заново, но сейчас все выглядит не очень хорошо. Мистер Грант был на седьмом небе от счастья из-за всего этого, и после того, как он посадил меня на испытательный срок, это был первый раз, когда я видела его одобрение. Я думаю, нам следует поддерживать эту иллюзию некоторое время, пока моя карьера не станет лучше.

— Вот как? — спрашивает он, и я слышу удовлетворение в его голосе. Он думает, что я этого хочу. — Было бы намного проще, если бы ты просто признала, что я тебе нравлюсь.

Я иду к нему, останавливаясь, когда оказываюсь достаточно близко, чтобы увидеть едва заметную россыпь веснушек на переносице и под глазами.

Уоррен бесконечно красив, непринужденно гладок и обаятелен. Он дружелюбен и любим — все то, что не присуще мне, но должно, если хочу избежать увольнения.

Но я не хочу, чтобы он мне нравился. Симпатия усложняет вещи. Если я позволю этому быть чем-то иным, кроме как игрой, он получит надо мной власть. Я уже чувствую, как контроль ускользает от меня во всех остальных аспектах моей жизни. Чувствовать опустошение, когда наш обман раскроется — это не то, что я могу добавить в свой и без того сложный расклад жизни.

Он может раздавить меня.

К тому же, если Эмма узнает, что он мне нравится, но наши отношения — своего рода уловка, унижение будет невыносимым. Мне придется уехать из города. Увядать в этом коттедже-студии. Чтобы Меса нашла меня через несколько месяцев и сказала: как жаль, что Саванна Чейз умерла не от разбитого сердца, а от совершенно смущенного.

Я не могу влюбиться в Уоррена Фэрроу, и вся эта затея, возможно, худшая из моих идей. Но я не гнушаюсь выставить напоказ свою уязвимость и все равно умолять его о помощи.

— Я не могу позволить себе потерять работу, — говорю я, глядя на него с неподвижным выражением лица. — Мои чувства или их отсутствие по отношению к... тебе не имеют к этому никакого отношения. Я не хочу, чтобы меня уволили, и если мой начальник думает, что ты видишь во мне что-то, это поможет разучиться его уважением, пока я пытаюсь проявить себя в фирме. Если ты подыграешь, это вся информация, которую тебе нужно запомнить, чтобы помочь тебе это осуществить.

— Осуществить? — смеется он. Богатый звук вибрирует вокруг меня, я понимаю, как близко мы сейчас стоим. — Мне не нужны советы о том, как заставить людей думать, что я хочу тебя.

— Верно, — говорю я, стараясь не придавать слишком большого значения тому, что он только что сказал.

Его грудь вздымается и опускается, я не отступаю. Если бы я сделала хоть один крошечный шаг вперед, я бы споткнулась о его ботинок. Его руки двигаются вверх, и сначала я думаю, что он собирается прикоснуться ко мне по какой-то причине, но он останавливается, руки опускаются на бедра.

— Ты уверена в этом? — спрашивает он тихо и медленно. — Тебе придется разговаривать со мной. Возможно, даже прикасаться. И мы оба знаем, насколько сложным это будет для тебя. Правда? — от низкой хрипотцы в его голосе по моим рукам бежит холодок, заставляя волоски встать дыбом.

Он смотрит на меня сверху вниз, ожидая моего ответа. Это хорошее напоминание о том, почему я не могу поддаться ему. Этот голос. Это лицо. Он привык получать то, что хочет, а у меня нет времени превращаться в лужицу у его ног. Я успешная, целеустремленная, независимая женщина, которая не может разрушить свою карьеру. По крайней мере, я хочу быть такой.

— Думаю, я справлюсь, — говорю я прищуренными глазами, чрезмерно выделяя каждое слово.

— Мне жаль из-за всей той дикой хрени, которая случалась каждый раз, когда мы тусовались, и, возможно, я перед тобой в долгу, — признает он. — Я буду твоим фальшивым парнем.

Итак, ладно. Мы делаем это.

Я улыбаюсь с закрытым ртом и отступаю от него, направляясь к двери, чтобы проводить его, теперь, когда это улажено.

— Сразу после того, как ты признаешь, что нуждаешься во мне, — раздается голос Уоррена позади меня, заставляя меня остановиться как вкопанную.

Я хмурюсь и игнорирую покалывание между ног, услышав его самоуверенную просьбу, и медленно разворачиваюсь к нему лицом. Мне следовало знать, что это будет нелегко.

— Я не нуждаюсь в тебе, — стою я на своем. — Если ты не хочешь помогать мне, я что-нибудь придумаю.

Он приподнимает одну бровь. Она почти касается густой пряди русых волос, падающих на его лоб.

— Ты нуждаешься во мне.

Я делаю резкий вдох и выдох носом, одновременно наклоняя голову и закатывая глаза. Надеюсь, легкого пожатия плечами будет достаточно, чтобы успокоить его. Он знает правду. Я действительно нуждаюсь в нем.

— Скажи это, — требует он.

Я ненавижу это. Мои зубы сжимаются так сильно, что сводит челюсть.

— Я нуждаюсь в тебе, — шепчу я, не глядя на него.

Он покидает то место, где стоял, и приближается ко мне несколькими ровными и устойчивыми шагами. Клянусь, моя внутренняя температура тела поднимается до опасного уровня, когда его губы касаются моего виска быстрым поцелуем.

— Тогда увидимся на этих выходных, дорогая.