Дело шло уже к полуночи, но работы у нас оставалось невпроворот. Сели, перекинулись парой слов и единогласно порешили, что прежде, чем валиться спать, надо привести эту дыру хоть в какой-то пригодный для троих вид. А то ночевать на голом базальте среди обносков и угольной крошки — удовольствие ниже среднего.

Начали с уборки. Подмели пол связанным из вяза веником, который Торн сноровисто смастерил, сорвав у входа пару пучков жёстких веток и перетянув их полоской кожи. Метла вышла корявая, но дело своё делала — угольная пыль и каменная крошка пошли кучей к выходу, откуда мы её и выгребли наружу, в темноту.

Эйра взялась разбирать обноски прежнего хозяина. Раскладывала на плоском куске базальта у стены: это оставляем, это на растопку, это в сторону. Её руки двигались выверенно, без суеты, и через час то, что раньше казалось мусором, превратилось в аккуратные кучки. Пригодный скарб лёг ближе к очагу, ветошь на пол у входа, ржавые обломки инструментов Маэстро Ферро Эйра сложила отдельно, в нишу под лежанкой. Бережно, будто чувствовала, что за каждой из этих железок стояла чья-то рука и чья-то работа.

Осёл, подпряжённый ниже по склону, устало фыркнул, когда мы подошли к нему с разгрузкой. Бедняга намаялся за день, таскаясь по каменистой тропе с поклажей, которая иной телеге не по силам. Я кинул ему горсть сухой травы из мешка и погладил по тёплой морде — ослик благодарно боднул меня в плечо.

Таскали долго. Три мешка угля, свёрток с железными болванками, походную утварь Торна (котелок, пару оловянных мисок, точильный брусок, маленькую наковаленку «для мелочи»), узел Эйры (там оказалось до смешного мало: смена белья, фартук кузнеца, кисет с какими-то травками, молоток с рукоятью, потемневшей от многолетнего пота). Провиант Брока — сало в холстине, связка сухарей, несколько головок лука и глиняный горшок с солёной капустой. Последний я принял на руки с особым почтением — от капусты разило кислятиной так, что слёзы на глаза наворачивались, но после вяленой рыбы это был царский подарок.

Лежанки сооружали вместе. Эйре отдали ту, что высечена в стене напротив горна, единственную настоящую. Я стянул с неё окаменевшую волчью шкуру, вытряс во дворе, потом набросил сверху пару попон, что Торн привёз с собой, и свою куртку для мягкости. Получилось сносно. Девушка молча кивнула, оценив.

Для Торна и для себя присмотрели углы на полу. Я устроился ближе к наковальне, подстелив остатки вепревой кожи. Торн выбрал место у дальней стены, у ниши-алтаря, и улёгся туда с видом человека, для которого камень под боком — дело привычное. Даже подушкой не озаботился — сунул под голову свёрнутую куртку.

Разложили уголь — три мешка в сухой угол, подальше от бочки с водой. Железо Торн сам рассортировал на полосы, прутки и болванки, уложив их вдоль стены по росту, как солдат в строю. Провиант пристроили в нишу над горном, где от дыма сухо и тепло. Закончили, когда угли в очаге уже подёргивались серой коркой.

Подбросили топливо. Пламя нехотя ожило, лизнуло свежую растопку, пошло гудеть ровнее.

Мы сели вокруг и молчали.

Долго сидели — минут двадцать, может, больше. Просто смотрели в огонь. Каждый привыкал, что теперь он здесь не один. Торн жевал сухарь размеренно, без аппетита, будто выполнял работу. Эйра подтянула колени к подбородку, обхватила их руками, и свет очага лёг ей на лицо рыжим мазком, подчеркнув скулы и россыпь веснушек на переносице. Брок флягу не убирал, потягивал по капле, что-то обдумывал.

Тишина не тяготила — была той, что бывает между людьми, которые ещё не знают друг друга, но уже не чужие.

— Брок, — повернулся к старику. — А что с Ульфом? Как он там?

Старый волк пожевал ус, хмыкнул.

— Да что с ним сделается, пацан. В «Доме Путника» сидит, где ты его и оставил. Денег ты ему отсыпал, харч есть, крыша над головой. Чего ему сделается.

— Гильдийцы приходили?

— Четверо, в плащах, с мордами кислыми. Ну, обшмонали парня, как полагается. Да что с него взять — сам знаешь, умишком наш Ульф не богат, когда надо прикинуться. — Брок усмехнулся в усы. — Толковал им, значит: «Кай хороший. Дядя Грут деревяшки режет. Ульф рыбок любит. Кай ушёл, куда — Ульф не знает. Ульф ждёт». И всё в этом духе, по кругу. Они его, значит, потрясли ещё малость, поглядели в эти его детские гляделки, плюнули да пошли восвояси — видать, решили, что с дурачка толку как с козла молока.

Я невольно усмехнулся. Представил: эти четверо, суровые, в чёрном сукне, стоят над здоровенным Ульфом, который смотрит на них с самой искренней детской улыбкой и талдычит про рыбок.

— Я за ним приглядываю, — продолжил Брок. — Захаживаю раз в день, приношу чего пожевать. Парень, между прочим, освоился. По лавкам портовым шастает, на рынок бегает. И ты представляешь, пацан, завёл себе дружка там — плотник один, старый мужик, лодки конопатит у третьего причала. Ульф к нему прилип, как репей. Сидит рядом часами, смотрит, как тот дерево строгает. А потом сам начинает что-нибудь ковырять своим ножичком. Плотник мужик добрый, не гонит. Даже инструмент ему какой-то дал.

Брок хохотнул.

— Молотобоец, а глаза у парня загораются, когда стружка из-под рубанка пошла. Видал бы ты его.

Я сидел, смотрел в огонь, и тепло растекалось где-то под рёбрами. Улыбка сама сползла на лицо.

— Надо же, — проговорил негромко. — Может, это его и есть. Может, зря я тащил его с собой сюда. Ему бы с плотником где-нибудь в тихой бухте, с деревом, со стружкой. Вот где ему, похоже, и место.

— Ну так я и говорю, — кивнул Брок.

— И ведь сюда его никак не позовёшь, — добавил я, глянув на Торна, потом на Эйру. — Фон Ци такой, что у обычного человека через два часа кровь носом пойдёт. Парень здесь не жилец.

— Вижу, вижу, — Брок махнул рукой. — Не переживай ты за него. Цел будет, сыт будет. Ты своё дело сделай — оружие выкуешь, ступень возьмёшь, потом уж и разберёмся, как быть. А что его к дереву тянет… — Старик поскрёб щетину. — Ну так жизнь рассудит, пацан. Может, и правда выберет себе тихий путь. У каждого своё место, кто его знает.

Я кивнул, не отрывая глаз от огня. Представил себе Ульфа — огромного, сутулого, сидящего на корточках рядом с каким-нибудь седым мужиком в фартуке, запачканном смолой. Руки у здоровяка в опилках. На лице — та самая блаженная улыбка, которая появляется у него, когда он режет из плавника очередную рыбку для деревенских детей.

Может, и правда. Может, там его настоящее место.

Брок потянулся, хрустнул плечами, глотнул из фляги последнее и завинтил крышку.

— Ладно, ребятишки, — произнёс он, оглядывая нас. — Старому волку пора на боковую. Завтра с первыми петухами надо вниз двигать. Дел в городе накопилось — ух. С гильдийцами поговорить, с Кренном потолковать, обрисовать ему положение, чтоб не рыпались раньше времени. Чертеж твой, пацан, я им, понятное дело, не выдаю — пусть сидят на месте и ждут, пока вы тут железо гнёте.

Он помолчал, пожевал ус.

— А ещё к охотникам местным надо наведаться. Слыхал я тут одну байку интересную. Говорят, на северо-западном склоне, в старых шахтах, что заброшены были, завёлся Каменный Угрь. Это, значит, такая ящерица-переросток, здоровая, с бревно, живёт в расщелинах, кожа её песчаник да туф, не отличишь. Жрёт кристаллы, руду, а от неё самой — камень в желчном пузыре, редкий, алхимикам в помощь. Мясо тоже годное. А главное — шкура. Плотная, жёсткая, на подкладку брони годная. Один такой угрь — до сорока серебром вытянет, если толково продать.

Он хитро прищурился.

— Война войной, пацан, а серебрушки зарабатывать надо. Гильдия мне платит не за голодные глаза. Пойду сам, обернусь за пару дней, заодно слухи по городу подсоберу. Может, и про твоего Сальери чего услышу.

— Сам пойдёшь? — Я приподнял бровь.

— Один угрь — сам возьму, — фыркнул старик. — Не тигра же глубинного идём бить. Мне ли тварь из расщелины не выковырять. Восьмая ступень пока при мне.

Мужик поднялся, кряхтя. Подошёл к своему углу, что у очага, напротив Торна. Расстелил на полу кусок рогожи, которую притащил с телеги, стянул с плеч полушубок и свернул его колбасой. Пристроил под голову, улёгся, закинул руки за затылок.

Несколько минут ещё лежал, глядя в потолок, в тени, что качались на сводчатом камне от пламени. Жевал ус — видимо, думал о своём. Потом усмехнулся чему-то, покачал головой, прикрыл глаза.

И через пару вдохов захрапел смачно, раскатисто, с присвистом на выдохе. Так, как храпят только люди, прожившие жизнь под открытым небом и умеющие засыпать в любой позе и в любой обстановке.

Нас осталось трое.

Торн сидел у дальней стены, прислонившись спиной к камню. Глаза полуприкрыты, но, сдаётся мне, он не спал — слушал. Уставший, но не сонный. Кувалду положил рядом.

Эйра так и сидела на лежанке, подтянув колени. Смотрела в огонь. Иногда взгляд её перескакивал на меня, коротко, будто проверяя, — и возвращался к пламени. Я ловил эти взгляды и отвечал тем же. Смотрел на неё украдкой, когда она отворачивалась.

В свете очага её лицо было совсем другим. Днём, при белом солнце Ферро-Акудо, она казалась строгой, собранной, выкованной из той же стали, что и Железный Дуб, который нужно греть в три захода, чтобы пошёл под молотом. Сейчас, в рыжих отблесках, черты её смягчились. Веснушки на переносице вспыхивали и гасли с каждым движением пламени. Светлые волосы, туго забранные назад, поймали медный оттенок, и одна прядка выбилась у виска, лежала на скуле тонкой нитью.

И смотрел я на неё и поймал себя на том, что в груди шевелится что-то тёплое, незнакомое. За пять лет в Бухте я отвык от такого. Там было море, наковальня, одинокие вечера с кружкой горячего отвара. А тут вот сидит девчонка, ушедшая следом за мной из Цитадели в эту дыру, и сейчас она мне кажется до того красивой, что слова сами просятся на язык.

Хотелось сказать ей что-то — не знал, что именно, но хотелось. Может, спасибо. Может, что я рад, что она пришла, хоть и ругал себя за эту радость. Может, просто спросить — не жалеет ли?

Только Торн сидел рядом. Не спал, я видел это по тому, как ровно он дышал: спящий человек дышит иначе. Откровенничать при нём не хотелось. Да и не умел я откровенничать. Никогда особо не умел.

Поймал её взгляд в очередной раз, и она не отвела глаз — держала.

Я лишь кивнул ей. Эйра не ответила, только чуть дёрнула углом рта, бросив короткий взгляд на Торна. И я понял, что она всё прочитала, что называется, по лицу. Умная. Слишком умная для своих лет.

— Я тоже буду ложиться, — проговорила она негромко, распрямляя ноги. — Завтра трудный день. Я, пожалуй, с рассветом пойду за кровенцем. Тебе ведь Камень ещё грызть, время на это не распалять попусту. А мне без дела сидеть тяжко. Хоть пользу принесу, и сразу.

Я задумался не потому, что сомневался, справится ли — справится, конечно. С руками, головой и таким упрямством, как у неё, да не справиться — смешно даже думать. Просто что-то внутри укололо. День пути в одну сторону, по осыпям, по серным выходам, к разлому. Мало ли кто там бродит. Мало ли что.

А потом прикинул трезво. Дело не такое уж и страшное. Тропа, по её же словам, знакомая. Смола — знает где. Кусты — видела. Войны там, на южном хребте, никакой нет, да и вообще пока не пришла сюда война. И ещё один момент. Эйра не та, кому я имею право что-то запрещать. Она сама сюда пришла, сама решила, сама хребет гнёт наравне со всеми.

— Ладно, — сказал я, — утром обговорим. Прикинем, что тебе с собой дать.

Она посмотрела на меня ровно, без выражения. А потом улыбнулась тепло, одним углом рта, и стала укладываться на своей каменной лежанке, подтягивая попону до плеч, устраивая волчью шкуру под голову.

Я бросил взгляд на Торна. Тот на секунду приоткрыл один глаз, серый, ясный, вообще не сонный — посмотрел на меня спокойно и снова прикрыл. Ясно одно — слушал всё, что говорилось. Бдил. Такой не расслабится, даже если рядом над ухом горн загудит.

Я тоже стал укладываться. Стянул сапоги, поставил у стены так, чтобы в темноте нащупать. Подложил под голову свёрнутую куртку. Лёг на бок, лицом к очагу.

Просто лежал. Смотрел, как пламя пляшет на углях, как тени ходят по сводчатому потолку. И думал о том, что штольня стала совсем другой. Когда сюда пришли люди, всё поменялось. Не только звуки, не только запахи — воздух стал иным: плотнее и живее. Я слышал храп Брока с присвистом. Слышал, как Эйра поворочалась на своей лежанке, устраиваясь удобнее. Торн дышал почти неразличимо — так, наверное, умеют только те, кто привык спать там, где все ко всему прислушиваются.

Завтра будет новый день. Новая схватка с Камнем, новая сессия, новая порция ледяных игл в меридианы. Эйра пойдёт на хребет за смолой. Торн возьмётся разбирать железо и прикидывать, что к чему. Брок спустится в город и будет играть свои игры с Гильдией и охотниками.

А сейчас — всё. Пора.

Закрыл глаза. Треск очага, присвист Брока, мерное дыхание Эйры. И я почувствовал, как проваливаюсь медленно в тёплую темноту.

Сон накрыл быстро, без сновидений.

* * *

Глубокая ночь.

Гало шёл по хребтам коротким путём — тем, что поднимался вертикально по ущелью, минуя знакомые тропы угольщиков. За ним следом, растянувшись цепочкой, двигались пятеро. Пятеро из тех, кого удалось собрать на острове за день. Не лучшие, кого мог бы пожелать, но и не сброд. Крепкие ребята, второй-третьей ступени, двое — четвёртой. Не ахти, но своё дело знают.

Да не в этом суть, уговаривал себя Гало на каждом шаге, не в том, на какой кто ступени, а в том, что там, в этой проклятой каверне, один человек. Один. Может, пятая ступень у сосунка, может, шестая. Может, даже под седьмую — мальчишка крепкий, это Гало уже понял, когда тот легко уложил Рыжего. Пусть. Против шестерых не выстоит. Да будь хоть с Камнем, хоть без Камня — не выстоит. Скопом задавят, не дав охнуть.

Гало поправил кожаный ремень на плече, переложил тесак поудобнее.

Да, пришлось кинуть Сальери. Откровенно кинуть, без каких-либо оговорок. Если торгаш узнает — достанет и из-под земли, это всем понятно, но риск стоил того. Камень этот, если его аккуратно вынести с острова, если найти правильного покупателя в Мариспорте или, ещё лучше, на севере, в Альдории — такой кусок золота отсыпят, что лет на пять можно вовсе о работе забыть. Может, на десять. Может, Гало сам наймёт себе кого-нибудь, чтобы уже ему приносили на тарелочке.

Сальери — корова дойная, это правда, но скупая корова. Платит меньше, чем мог бы, а Гало привык всем рассказывать, что хватает. Надоело. Устал. Сколько можно молчать да делать, молчать да делать. Когда приходит такой случай, его берут за хвост. Хватают обеими руками, как рыбу, которую Гало когда-то, ещё сопляком, упустил — та тварь выскочила из-под воды, показала ему бок, блеснула чешуёй и рванула леску так, что мальчишка свалился в воду с причала. Отец потом бил по спине, чтоб откашлялся. Обидно было до слёз — до сих пор помнит, как щёки горели.

Сейчас он такой ошибки не повторит.

План простой. Зайти быстро, ударить быстро, прикончить кузнеца всей толпой, забрать Камень, уйти. Никаких следов. А утром он, Гало, сам заявится в эту каверну с «материалами», которые Сальери якобы прислал, и с ахом и вздохами обнаружит, что северянин уже мёртв. Не повезло, мол, хозяин. Кто-то опередил. Видимо, гильдейские дознались. Или местные какие. Жаль, жаль.

Сальери поворчит, может, даже вспылит, но не подкопается. А камня-то нет, да и никто про него и не знает, кроме Гало. И Сальери придётся все проглотить.

Они поднимались уже сорок минут. Ущелье Гало узнавал — приметил путь. Один из наёмников, Пино, шёл чуть сбоку с факелом. Слабое пламя отбрасывало неровные тени на тёмный базальт.

— Туши, — бросил Гало вполголоса, когда они одолели очередной подъём.

Пино глянул на него, но перечить не стал — прижал факел к земле, придавил сапогом. Стало темно. Только лунный свет, серебрившийся по острым граням камней.

Гало знал — северянин учует их. Такой фон Ци, как в штольне, и такое обострённое чутьё на шестой ступени. Но на то и расчёт: учует поздно. Последние двести метров Гало собирался преодолеть рывком, так, чтобы мальчишка даже подняться с лежанки не успел. Ворваться, накинуться вшестером, ударить сразу со всех сторон. Против такого напора и восьмая ступень сдаёт, что уж говорить о пацане.

Наконец, выбрались на плато. Отдышались — подъём был крутой, даже у тренированных ноги подрагивали. Гало молча огляделся, сверился с памятью. Вот тот каменный зуб, вот трещина с серным налётом, а дальше — ущелье, по которому ещё метров четыреста до ответвления.

Показал рукой направление. Шестеро двинулись.

Прошли с десяток шагов, и Гало резко вскинул кулак. Остановка.

За соседним гребнем, в зарослях железного вяза, что-то треснуло. Короткий сухой щелчок. И тут же — слабая вспышка. Будто кто-то на секунду поднёс свечу и сразу задул.

Гало застыл, прислушался. Сделал два осторожных шага в сторону.

На каменном уступе, в трёх-четырёх шагах от них, в полутьме, освещённой только луной, сидело что-то маленькое. Не больше крупной крысы. Очертания нечёткие, зыбкие, будто зверёк светился изнутри, и свет его подрагивал, как пламя на ветру. Два глаза-бусинки буравили компанию из темноты. Хвост тлел ровным оранжевым огоньком.

Занятная тварь, подумал Гало. За такую, живую, алхимики в городе отсыпят серебром по весу. Не меньше тридцати монет, а то и больше.

— Гало, — шепнул рядом Брутто, самый крепкий в отряде. — Дай я его. Одним ножом сниму.

Брутто был из прибрежных, охотник с малолетства, на вепрей хаживал в одиночку. Рука твёрдая, глаз меткий. Мог бы снять с двадцати шагов, и тварь не пикнула бы.

Но Гало покачал головой — тратить минуту, две минуты, ещё возиться с тушкой? Нет, не тот случай. Когда идёшь на главную добычу, по мелочи не отвлекаются — отцовское правило. Единственное, что Гало от отца запомнил.

— Нет, — проговорил тихо. — Пошли. Делаем, ради чего пришли.

Брутто сплюнул сквозь зубы, вполголоса ругнулся.

— Ладно. Твоя правда. А то шум, искры, духи разберут.

Гало кивнул, качнул головой в сторону ущелья. Двести — триста метров, максимум триста пятьдесят, если короткой дорогой. Там и каверна.

Только они двинулись, как зверёк издал резкий звук. Не писк, а что-то между щелчком и свистом. Из хвоста сыпанул сноп оранжевых искр, осветив на миг всю округу. И тварь пустилась наутёк. Прыжками мелкими, быстрыми — в ту самую сторону, куда шли они.

— Вот зараза, — процедил Гало сквозь зубы.

Компания молчала. Все шестеро смотрели, как уносится в темноту крошечный огонёк.

— Так, — проговорил Гало вполголоса, оглядывая своих. — Сейчас пройдём ещё шагов пятьдесят. Там поворот, за ним прямая. После поворота бежим так, как никогда в жизни не бегали. За мной, след в след. Не отставать.

Он повернулся к Пино, коренастому парню с вытертым, как речной камень, лицом. Второй его дар после факела — Огненная Ци, скромная, но для вспышки хватит.

— Пино. Ты влетаешь первым за мной, даёшь вспышку. Осветишь каверну, а мы сразу берём. Бьём на поражение. Чтоб ни секунды не дышал, ни одного слова сказать не успел. Ясно?

Пино сглотнул, кивнул.

— Ясно.

Гало обвёл взглядом остальных — Брутто, Пино, ещё троих. Каждый кивнул по разу, без слов. Ребята понимали, на что шли. Понимали и то, что если дело выгорит, каждый получит свою долю такую, что хватит надолго. А если не выгорит — никакая доля уже не понадобится.

— Хорошо, — тихо, с удовлетворением в голосе, проговорил Гало.

И двинулся вперёд.

* * *

Треск раздался прямо у уха. Я резко распахнул глаза и рывком приподнялся на локте.

Зверёк стоял на задних лапках передо мной, в каких-то двух ладонях от моего лица. Очаг уже догорел, каверну поглотила плотная темнота. Только ветер, просачивавшийся сквозь коридор у входа, шевелил остывающий пепел, да сам огненный гость отчаянно трещал и размахивал коротенькими передними лапками, будто что-то показывал.

— Чего тебе, старина? — пробормотал я сонным голосом, потирая глаза. — Чего будишь-то?

На соседних лежанках завозились. Зверёк во тьме переливался рыжими, оранжевыми, вишнёвыми всполохами, искры сыпались с кончиков усиков и хвоста, отбрасывая по камню пляшущие тени. Яркая точка живого пламени в кромешной черноте.

Брок приподнялся на локте, прищурился, провёл ладонью по лицу.

— Это что ещё за хреновина? — прохрипел он.

Зверёк, увидев старого охотника, уставившегося на него во все глаза, испуганно дёрнулся, будто чуял мастера по таким, как он сам, положившего не одну сотню подобных. Метнулся в сторону, вскочил на наковальню, как на постамент, и затрещал ещё громче, ещё тревожнее. Хвост его распушился снопом искр.

Торн поднялся с пола, ухватил кувалду за рукоять, тряхнул головой, прогоняя сон. Эйра приоткрыла глаза, чуть приподняла голову над попоной.

— Что случилось? — спросила она тихо.

Я смотрел на зверька, и поведение его мне не нравилось — не просто пришёл погреться у очага, зачем ему? Да и очаг не горит. Не просто голоден. Он явно пытался что-то сказать, и трещал так, будто от этого зависела его жизнь.

— Вот же тварюга огненная, — проворчал Брок, щурясь. — Кабы не спать так хотелось, я б тебя, дружок, сейчас уходил да деньжат с твоей шкурки сбил. Отвали, дай поспа…

Голос у старика оборвался на полуслове. Он замер, будто к чему-то прислушавшись. Лицо его разом переменилось. Жмурившиеся спросонья глаза расширились, ноздри дрогнули. Брок медленно перевёл взгляд на чёрный проём у выхода из каверны.

— Что такое, Брок? — спросил я негромко.

Сердце уже застучало чаще, хотя сам я пока ничего особенного не чувствовал. А вот старый волк чуял, видимо. По лицу его видно было — чуял такое, от чего хотелось срочно вставать и браться за железо.

— Если есть чем резать, берите. Сейчас. Живо. — Голос у Брока стал отрывистым, рычащим, каким бывал у него во время схваток. — У нас гости.

И в одно движение, почти в полёте, он вскинулся с пола, на ходу выхватывая из-за своего скатанного полушубка боевой топор. Через миг уже стоял в полной стойке: ноги чуть согнуты, корпус развёрнут вполоборота к выходу, топор в правой руке опущен вдоль бедра. Сонности как не бывало.

Я быстро окинул взглядом остальных.

Торн зевнул широко, увесисто, будто известие о гостях вогнало его в смертную скуку. Но кувалду уже перехватил обеими руками, цепочка коротко звякнула о камень. Встал ровно, бесшумно, и на лицо его легло то самое каменное выражение, которое я видел в Зале ожидания Цитадели.

Эйра занервничала, я видел это по рванувшимся плечам. Но голос не подала, только быстро скинула попону и поднялась, зашарила в полутьме вдоль лежанки, нащупывая что-нибудь, чем можно драться. Рука её сомкнулась на рукояти молотка Хальвара — того самого, с потемневшей от пота древесиной. Другой рукой подхватила с каменного выступа длинное зубило.

Я вскочил на ноги. В голове мелькнуло: клещи, молот, у наковальни. До кузнечного молота — три шага. Успеть бы.

И тут услышал.

Что-то неслось к нам по ущелью так быстро, что не топот это был, а другое — слитный шум, треск камней под ногами, грохот осыпающейся щебёнки, шорох плащей, дыхание нескольких глоток разом. Будто гнала стая духовных зверей, обезумевших от крови. Только это явно не звери.

Зверёк на наковальне взвизгнул последний раз, сыпанул искрами, и метнулся чёрной огненной каплей в сторону Глотки. Только его и видели.

Я рванул к наковальне, где лежал молот.