Расположившийся по правую руку от главенствующего на заседании Большого Государственного Совета Императора Князь Роман Рокоссовский отстранённо прислушивался к заполнившим огромный, богато, но при этом весьма строго убранный зал громким возбуждённым голосом.

На время заседания все присутствующие на нем люди становились в определённой степени равны. И могли, не таясь и не особо сдерживаясь в мыслях и выражениях, высказывать вслух всё что вздумается. Помимо глав двенадцати Великих Домов и непосредственно самого Императора, в Большой Совет входили Верховный Магистр Аристарх Воронцов и Главный Митрополит Иннокентий Второй.

Совет был собран в кратчайшие сроки и, на удивление Князя, учитывая невероятную срочность и обстоятельства, пустых мест за огромным, изготовленным из ценных пород дерева и драгоценного металла, столом не было. Каждый член Совета занимал свое кресло согласно установленному на заседании ранжиру. Заседание проходило за закрытыми дверями. И вся многочисленная дврцовая охрана осталась снаружи. Сказанное же внутри охранялось толстенными каменными стенами и наложенными на зал мощными чарами.

Повестки на слушание вынесли две. К озвученному государем вопросу по принятию решения о предложении Вальпургии добавился ещё один, о творящейся в Лютограде никем не контролируемой чертовщине. И, как и следовало ожидать, мнения уважаемых членов Совета опять начали расходиться.

Потрясённые известием о том, что Верховная Ведьма Ковена встречалась с Императором, выдвинутое ею предложение-ультиматум дворяне ожидаемо встретили в штыки. Отчасти Рокоссовский понимал Константина, принявшего непростое решение не держать дальше эту тайну среди избранных, а вынести на всеобщее обсуждение.

Конечно, Князь был несколько обеспокоен решением самодержца поставить вопрос на голосование… Но все единогласно пришли к выводу отвергнуть предложение Вальпургии. Звучали требовательные голоса о срочном укреплении границ, приведении всех войск в повышенную боевую готовность и о созыве, если понадобится, ополчения. Некоторые из высших дворян всерьёз заговорили о начале второй войны с Ведьмами.

Никто из них не знал, что располагая ограниченным количеством энергокристалов, в военное время, при ведении боевых действий, расходящихся в несколько раз быстрее обычного, Империя может просто не вытянуть затяжную войну. И Вальпургии, в отличии от прочих, это было известно. Но боевой настрой аристократов престарелому Князю понравился.

В итоге абсолютным большинством голосов было принято решение отклонить предложение Верховной. На суровом непроницаемом лице Императора поскользнула тень облегчения, заметная только сидевшим совсем рядом с ним Рокоссовскому и на редкость задумчивому и, казалось, витабшему где-то далеко отсюда Верховному Магистру.

Однако официальное решение Император не стал оглашать в ту же секунду. Он, нахмурившись, объявил, что окончательный вердикт короны вступит в силу после рассмотрения второго вопроса, лежащего на повестке срочного Собрания. Несколько обескураженный словами государя, Рокоссовский приготовился к дальнейшим жарким спорам. И они не преминули вспыхнуть, как только заговорили о Лютограде.

Особенно надрывался барон Рыков, требующий немедленно наказать всех причастных к убийству магистра Врочека, графа Кулагина и незаконному аресту его сына. Отчего-то он решил, что все эти деяния дело рук одних и тех же людей. Граф Перумов, с крайне озабоченным взгядом, не вступая в споры, тем не менее согласно кивал каждому воплю разъярённого барона.

Рокоссовский же, взяв слово, строго заметил, указав на поверхность стола, что рапорт обо всем случившемся и причинах оного за подписью капитана Кречета, объясняющего происходившее в Цитадели, лежит тут, в пределах досягаемости любого из участников Совета. Император уже ознакомился с ним, так же содержимое было зачитано вслух. И любой сомневающийя мог лично его прочитать.

Мнение совета начало распадаться. И даже те, кто чуть ранее голосовал за однозначное объявление молодого Безродного государственным преступником, теперь в растерянности смотрели друг на друга. Но добрая половина горячо поддерживала Рыкова.

В защиту Часовых Тринадцатой Стражи высказался и Верховный Магистр. Несмотря на то, что был убит один из его подопечных. Все произошедшее требует сереьезнейшего расследования, сказал он. И кропотливого анализа. На фоне предложения Верховной Ведьмы и творящихся в последнее время странных и подозрительных событий, любое происшествие можно рассматривать как хитроумную часть изощрённого плана врага поселить раздор в их рядах. И добавил, что человек слаб и может легко попасться на демонические уловки.

Тут же взвившийся на дыбы Рыков злобно спросил, уж не намекает ли уважаемый чародей, что его сын вступил в сговор против монарха по науськиванию ведьм и они видят лишь верхушку заговора? Усмехнувшись, Магистр ничего не ответил, чем поверг Совет в еще большее недоумение.

Рокоссовский напомнил, что причин сомневаться в верности и чести капитана Кречета и подчинённых ему воинов не было и нет. Люди, несущие нелёгкую службу на самом северном рубеже, уже давно доказали свою преданность, не раз погибая во имя Империи. И сейчас, в то время, когда ведьмы готовят вероятный удар именно по северной границе, им следует объединиться и помочь северянам отразить угрозу, а не продолжать уличать их в измене. Горь, Холст и Запашный одобрительно кивали, соглашаясь с Рокоссовского.

Князь ждал, что скажет по-прежнему молчащий Перумов. Но, с преувеличенным вниманием слушающий каждого из находящихся в зале людей, граф продолжал загадочно отмалчиваться. Наконец, когда страсти немного улеглись, и все высказали всё, что накипело, слово взял Император. Самодержц, задумчиво обведя всех пронзительным взором, сидя в огромном, похожем на трон, кресле во главе стола, громко заговорил. Уникальная акустика зала разносила его голос по всем уголкам, взметая в украшенному лепниной сводчатому потолку и бросая в застеклённые цветными витражами арочные окна.

— Друзья. Я выслушал всех вас. Мнение каждого из моих советников чрезвычайно важно для державы. Нам всем предстоит принять невероятно важные и не исключено что судьбоносные решения в этот нелегкий для отчизны час. И надеюсь, мы не ошибаемся в своих суждениях. Наши ошибки пожнут наши потомки. Потому будем мудры и обстоятельны.

По первому вопросу Заседания объявляю свою монаршью волю. Отказать Ковену в преложении сдать в обмен на подписание мирного договора наши Северные земли…

Зал наполнится сдержанным гулом. Но Рокоссовский, покосившись на необычно мрачного Императора, не спешил разделять общие восторги.

— Однако, учитывая все вскрывшиеся обстоятельства, мы не будем перебрасывать на Северный Фронтир дополнительные силы. Грозящая нам война на данный момент крайне неудобна для Империи…

Князь прикрыл глаза. Вот Государь и пошел по кромке опасной бритвы. Вибрирующий гул дворяских голосов приобрел недоумевающую окраску. Подавив грозным взором зародившийся шум, Император властно продолжил:

— Мы будем исключительно обороняться, отстаивая уже те рубежи, на которых мы хорошо закреплены. Ни о каких превентивных ударах или же поспешной зачистке северных земель, в виду последних новостей об уничтожении крупнейшего гнезда нечисти и разрушения их оплота, не будет.

Приняв во внимание рапорт капитана Ярослава Кречета, объявляю Цитадели Корпуса Тринадцатой Стражи и всем причастным лицам вотум недоверия и накладываю на них Волю Божью… До того момента, пока мне на стол не лягут железные несокрушимые доказательства непричастности верхушки Командования Корпусом к заговору против Короны и по всем остальным пунктам обвинения.

В зале воцарилась гробовая тишина. Иные из дворян даже недоуменно переглянулись, вдоль стола пошли гулять шепотки. Рокоссовский, прикрыв глаза, откинулся на спинку кресла. Царь замолчал, давая своим поданным время переварить услышанное. Не мудрено, что его слова вогнали половину Совета в ступор.

Древнейшая и порядком позабытая традиция и закон под названием Воля Божья применялся очень редко, а на памяти Рокоссовского и, пожалуй, ещё лет на двести вглубь времён, ни разу. Наложение этого указа на провинившегося человека дворянского сословия означало, что будучи подозреваемым, но не признанным официально виновным, он сам должен доказать свою правоту, а до того момента он умирает для всех остальных. От него отворачиваются все. И неважно, что будет происходить с этим человеком в дальнейшем. Никто не вправе дать ему и куска хлеба в голодный год. Пока он не докажет, что невиновен, его судьба определяется Богом, на его усмотрение. Иногда подобные наказания ложились на всю семью. Но еще никогда на целый город.

— С этого момента Лютоград и Корпус Тринадцатой Стражи предоставлены сами себе. И покуда не докажут раз и навсегда свою верность отчизне, я вычёркиваю Северный Фронтир из списка защищаемых Империей земель. И в случае агрессии Ведьм, мы не будем вмешиваться. Если северяне выстоят и сдержат вероятный натиск Ковена, значит, на то воля божья. А победителей не судят. Храбростью и честью, и достойно сражаясь, они докажут, что не вступали в сговор с врагом. Под действие этого закона попадют все без исключения населяющие бывшее герцогство люди. Если же обвиняемые своими действиями лишь подтвердят свою вину, то, когда все закончится… Север будет передан на неограниченный срок во власть дома Перумовых.

Собравшиеся в зале аристократы поражённо переглянулись. Только что Император наказал северян дважды. Во-первых, отказал им в покровительстве, во во-вторых, оставил наедине с возможным нападеним страшного врага. Если Вальпургия все же решит нанести удар и погнать Орду на север… Наместнику и Часовым придётся обходиться собственными силами.

Рокоссовский смотрел еще дальше. Если северяне, сражаясь отчаянно и доблестно, начнут проигрывать, Империя придет на помощь. Если же они справятся сами и остановят Ковен, им вернётся расположение государя. Но Север будет настолько ослаблен, что пустующие бреши в боевых рядах и командовании тут же займут личные люди самодержца. А там, глядишь, и впрямь Коренев передаст столь спорную и крайне нестабильную провинцию в руки графа Перумова. Неординарный ход. Очень неожиданный. Опасный, в чем-то бесшабашный и даже злонамеренный. Но князь знал, что иногда упрямого государя крепко закусывало и тогда он никого не желал слушать. Накануне, во время личной встречи, Коренев даже не обмолвился о своих планах во время заседания Совета наложить на Цитадель Тринадцатой Стражи Волю Божью. А ведь Рокоссовский был готов поклясться, что даже сейчас Константин не верит в виновность молодого наследника опальных Бестужевых.

— Оставшиеся провинции и все границы привести в состояние повышенной боевой готовности. Рекрутировать всех находящихся в увольнении и запасе солдат и Часовых. Начать срочные проверки всех гарнизонов и приграничных крепостей. Перенести часть войск на границу Северного Фронтира.

Откашлявшись, Верховный Магистр, пользуясь взятой Императором паузой, каркающе сказал:

— Государь строг, но справедлив. Магический Совет полностью принимает решение самодержца. От имени всех чародеев государства объявляю согласие с указом Императора.

Митроплит, пригладив окладистую бороду, степенно прогудел:

— На то закон и называется, что именно Воля Божья. Все мы в руках господа нашего. Поддерживаю.

И один за другим дворяне выражали согласие с уже принятым решением государя. Последним слово взял граф Властимир Перумов. Рокоссовский пристально смотрел на него, пытаясь прочесть на изрезанном морщинами лице старого лиса хоть что-то. Но граф прексрасно, при необходимости, умел маскировать эмоции.

— Властитель мудр. И принятое им решение единственное верное в сложившейся ситуации. Древний закон нам все в помощь, господа. И пусть свершится Воля Божья. Северяне должны доказать свою правоту и чистоту помыслов. И пусть рок накажет изменников.

Император, сдержанно улыбнувшись, перевел взор на своего первого советника. Светлый Князь, разлепив плотно сжатые губы, сухим надтреснутым голосом заставил замолчать гулящие по залу возбуждённые шепотки.

— Я стар… Стар и многое повидал на своём веку. И хорошо знаю историю. Ничуть не умаляя взвешенного решения государя, я выскажусь против.

Зал вновь погрузился в тишину. Аристократы, не веря своим ушам, начали переглядываться. Это был первый случай на их памяти, когда старый Князь в открытую выступил против решения Императора. Пусть от его единственного голоса ничего и не зависело.

Во взгляде Императора, брошенном на Князя, промелькнула плохо скрываемая горечь. Коротко кивнув Рокоссовскому, принимая его слово, монарх произнёс:

— С сего часа провозглашаю принятые на Большом Совете решения вступившими в законную силу и объявляю собрание закрытым. Все свободны.

* * *

Когда я вошел в огромное приземистое каменное здание казармы и заглянул в караулку, меня встретил лично сам комендант. Ну как встретил, в одиночку сидел на своём обычном месте и при свете горящей масляной лампы листал единственной уцелевшей рукой подотчётные книги.

Подняв глаза на скрип приоткрывшейся двери и опознав в неожиданном госте меня, Глеб не смог сдержать промелькнувшей в глазах тревоги и исказившего одутловатое лицо удивления. Он даже привстал с табурета, явно не веря в то, что видел. Ага, явление Христа народу, не меньше.

— Ахрр… Гмм… Кх, кх, твою мать, Бестужев, так и до ручки довести недолго!.. Как ты здесь оказался⁈

— А что, приятель, не рад меня видеть? — привалившись плечом к дверному косяку, с усмешкой осведомился я.

— Нет, ты что, ты что… Просто тут многие уже решили, что тебя и в живых-то нет! Да я и сам, грешен, не думал, что больше свидимся.

— Понятно.

И тупому вожаку бараньей стаи было понятно, что Глеб лжёт. За исключением его, никто во всей Цитадели так не думал. А уж он так и вовсе надеялся.

— Как там моя конура, после шмона-то ищеек столичных, никем не занята?

Вернув побледневшему лицу естественные краски, Глеб с облегчением заулыбался:

— Все в лучшем виде, Алексей. Я лично проследил, чтоб порядок был. Слухи слухами, а все ж таки надежду хранил, что вернёшься и все образуется. Пошли, проведу. Да и сам дорогу найдёшь. Поди, не забыл! Мне тут еще кучу бумаг подбить надоть…

Глеб несколько виновато указал на разложенные перед собой книги. Я же, вздохнув, произнёс:

— Да оторви ты свой зад от стула, Глеб. Пошли пройдёмся. Сто лет не виделись. Заодно мне все последние слухи расскажешь. Олега давно видел?

Нехотя потащившись за мной, как будто бумажной работы у него и впрямь накопилось, искалеченный командант, оживая на ходу, сказал:

— Да нормально все с ним. В последнее время в основном по дежурным постам подвизается. То на стенах стоит, то на воротах, бывает, в ночное дозоры по территории гонят. Но сегодня у него выходной. Дрыхнет, небось, у себя в комнате. Вон, кстати, за тем поворотом в торце коридора он и живёт… Ты то как?

— Да ничего, еще дышу, — скупо усмехнулся я. — Слышал, покуда меня мотало где не попадя, Гаркушу убили… А ведь он так хотел со мной потолковать. Да не успел.

Глеб, едва поспевая за моим размашистым шагом, горестно вздохнул:

— И не говори… Случай, конечно, из ряда вон. Чтобы нашего да в городе ножом пырнули, да еще где, на Дне? Уму не постижимо.

— Вот то ж.

Наконец, пройдя освещеными зажжёнными фонарями коридорами и свернув в нужных направлениях, мы остановились перед дверью, ведущей в мою комнату. А двери в казарме никогда не запирались. Войдя внутрь, я дождался пока Глеб зайдёт и зажжёт масляные лампы. Одну у двери, вторую на столе.

— Ну что, порядок?

Я осмотрел тщательно прибранную комнату и кивнул.

— Одно не пойму, как тому, кто решил меня подставить, удалось устроить в моей комнате целый тайник. А? Да так ловко, что никто и не заподозрил. Прямо волшебство какое, не находишь?

Глеб, немного замявшись, бросил на меня настороженный взгляд и проворчал:

— Ага… Я и это, сам, бывало, голову ломал, как это случилось-то. Ты не серчай, никто и не думал из наших, что это ты устроил.

— Да и как иначе, ведь мимо тебя и мышь не прошмыгнет, да, Глеб? Как чужой смог бы в моей комнате такой схрон соорудить без того, чтобы ты ничего не заметил?

Набычившись, он быстро отошел к двери и, оглянувшись, бросил вдаль тускло освещённого коридора затравленный взгляд.

— Чудеса, одним словом, — выдавил он, раздвигая губы в натянутой улыбке. — Пойду я, Бестужев. Ты обживайся. А мне еще кучу дел надо…

— Сколько тебе платит Перумов за то, что ты стучишь на своих же братьев-часовых? В какую цену ты обошёлся этому изменнику?

Мои прямые и заданные буквально в лоб вопросы выбили у коменданта из-под ног почву. Он, пошатнувшись на ровном месте, со свистом втянул в себя воздух. Ухватившись уцелевшей рукой за дверную ручку, он с внезапным пониманием в округлившихся глазах уставился на меня.

— Мне все известно, Глеб. Так что не надо разыгрывать комедию. Я все знаю о твоих шашнях с шайкой Беркута и обо всём прочем. И кажется, один раз ты всё-таки прокололся, и тебя увидел не там где надо убитый тобой же Пётр. Уже за одно это тебя повесят. Хотя, думаю, что Кречет просто разорвёт тебя на части голыми руками. Как крысу, которой ты и являешься.

Глеб, побледнев, как покойник, с внезапной злостью стиснул зубы и процедил:

— Очень серьёзные обвинения, Бестужев. Доказать сможешь?

— Ты же знаешь, что любой язык можно развязать, если знать как.

— Что, хочешь меня прямо здесь убить, как до этого других? — невпопад взвинченно брякнул Глеб, пытась держать лицо. Но я видел, что предатель здорово шуганулся. И я напугал его еще больше, сказав:

— Зачем мне тебя убивать, приятель? Хотя, признаюсь, руки и очень чешутся. Тобой другие займутся. Ты мне живым нужен. И целеньким. Пока.

И, наверно, с моём голосе он расслышал нечто такое, что напугало его до мокрых подштанников. Неожиданно тонко вскричав, бывший воин Стражи развернулся и, выскочив из моей комнаты, задал стрекоча по коридору, пыхтя как загоняемый мамонт.

Я настиг его в два прыжка и с превеликим удовольствием стукнул кулаком по затылку. Без единого слова, лишь мэкнув, как получивший кувалдой между рогов бык, Глеб грузным кулем свалился мне под ноги. Есть!

Сноровисто связав его по рукам и ногам припасённой верёвкой, я тут же раскрыл ему безвольную пасть и тщательно осмотрел ротовую полость. Ага, вот он. Не мешкая, я голыми пальцами вырвал ему один из показавшихся мне подозрительным моляров. Бесчувственный предатель непроизвольно дёрнулся, чуть застонав, из его рта потекла струйка крови.

Я подковырнул острием кинжала закрывающую зуб пломбу и вылил на ладонь капельку едко запахшей жидкости. Алхимический привет от графа Перумова, о котором я вычитал в дневнике прадеда. Эта семейка не изменяет себе. Не знаю, хватило бы у Глеба мужества покончить с собой, но лучше не рисковать.

Выпрямившись и спрятав зуб в карман, я посмотрел вдоль коридора. Так, а ведь в этом крыле и комната однажды спасённого мною от суда бывшего однокашника Олега находится. Как там говорил Франк? С недавних пор посредника графа стали видеть в компании здорового и молчаливого битюга, выполняющего любые его указания?

Я решительным шагом направился к комнате отдыхающего Часового. Сомневаюсь, что у него в пасти будет нечто подобное. Его завербовали уже здесь, по месту. Олег просто выполнял грязную черновую работу. И вряд ли много о чем знал.

Выходит, что один раз ему всё же удалось меня провести, когда они с погибшим Владом спихнули все на выброшенного за борт «Хорька» взбаламутившего их Григория. И если Влад ценой своей жизни доказал свою невиновность и преданность Ордену, то Олег все это время продолжал хранить верность новым хозяевам. И, встретив в Цитадели нежданного сподвижника, поступил под его начало.

Во мне медленно закипала злость. Что ж, если из искалеченного Часового еще можно выбить не мало ценной информации, то Олег… Думаю, никто не пожурит меня, если при задержании с ним что-нибудь случится. Проснувшийся Грифон, с интересом прислушиваясь к моим мыслям, курлыкнул, полностью соглашаясь.

И я тихонько постучал в закрытую дверь.

Конец седьмой книги.

Продолжение здесь:

https://author.today/work/589777