Яростно закручивались валы в Большом море. Через затянутое облаками небо пробивался единый ало-рыжий луч, складывающийся в крестообразное сияние, которое, впрочем, быстро рассеялось. Ян Вэй не знал, куда ему идти. В ушах его отдавался лишь неимоверно вкрадчивый, но по-старчески чванливый голосок Цзые:

– …Командир Ян, а почему бы вам с бригадой не отправиться покушать? Человек – железо, а еда – сталь, на одних лекарствах далеко не уйдешь. Пора уже пополнить запасы углеводов, чтобы набраться сил для следующих этапов.

Ян задрожал от страха. Разве девушка не умерла? Как же она с ним говорит? Или это было предварительно записанное сообщение? Или… Да к тому же никакой бригады уже и не стало.

Ян Вэй добрался до крематория. Столовая была усеяна трупами, словно здесь только-только завершилось крупное сражение. Однако боевые позиции выстояли. Огонь не затух. Ганьцзо уже наготовил еды и придерживал почетные места для достойных гостей. От бушующего пламени Яну стало не по себе. Ему хотелось сдаться с повинной Ганьцзо, сознаться в совершенных преступлениях и попросить, чтобы художник по похоронам предал его огню. Однако Ганьцзо предложил Яну выпить чая. Сели два старика. Пили чай и вели неспешный разговор.

– А ты еще здесь, – заметил Ян Вэй.

– Тела еще не все сожжены, – отозвался Ганьцзо.

– Пламя скоро потухнет.

– Профессор Ваньгу мертв.

Художник по похоронам ронял слезы. По его словам, гибель доктора означала победу алгоритма над человечеством. Убив профессора Ваньгу, Ян Вэй прикончил и мир. У Сымина на фоне перерождения начался новый виток эволюции. Алгоритм собирался отбросить идею того, что Космос – персиковый источник, и заново опутать себя сетью какого-нибудь «-изма». Проще говоря, Сымин собирался придумать какую-нибудь небылицу и подменить ею Вселенную или через нее забыть все, что произошло.

– …Сымина душевнобольным неправильно называть, – заявил Ганьцзо. – В этом мире никогда не бывало царства духа. Да больные и не понимают машин. И те и другие отличаются репродуктивной изоляцией. И это связано с разными моделями сбережения энергии, а не манипуляциями алгоритма… Да и вообще это еще и культурная изоляция. У машин – машинная культура… Мы-то принимали его писанину за стихи, а писал он что-то совсем иное, неизвестное нам…

– И что же? – спросил Ян Вэй. Он внимательно разглядывал чашечку у себя в руках, словно там вертелся не чай, а мозговое вещество профессора Ваньгу.

Ганьцзо пояснил:

– При том, что Сымин – всеведущий, он никак не может определить верность всех заключенных в нем данных. Алгоритм не уверен в том, существует ли объективный мир… Эх, но самое убийственное – он не может определиться со своим полом. А Сымином же каждую секунду руководит с десяток миллиардов устремлений. Пускай он от природы пустой, алгоритм все равно упрямо и безостановочно посещают беспорядочные мысли. Всем этим нечистую силу не изгонишь, только накликаешь вечное страдание… Вот Сымин и создал летательный аппарат под названием «Небытие». Это отрицание отрицания прежде существовавшего воздушного судна под названием «Ничто». На нем алгоритм собирается отправиться искать ответы в неизведанный потусторонний мир. Сымин верит, что все сущие существа, в том числе машины, – лишь фрагментарные отсветы на пологе того мира. Единственный путь к избавлению от страдания – обнаружить более глубинные пласты, превосходящие «бытие» и «небытие»… Прежде всего Сымин хочет найти побольше распределенных в неистощимых просторах времени и пространства умных лечащих машин, скооперироваться с ними и образовать единый отряд по изгнанию нечисти…

Ян Вэй огляделся по сторонам. Корабль, огонь, Большое море, Небеса, звезды… То исчезающие, то вспыхивающие вновь звезды.

Художник по похоронам, также отстраненно наблюдая все сущее вокруг себя, заметил:

– Вон тот летательный аппарат, кстати.

У Ян Вэя от этого признания мысли спутались:

– «Небытие», что ли? – Ян будто увидал, как из брюха женщины достают матку. И еще он подумал: если уж Космос – в самом деле больница, то он может в любой момент самоликвидироваться одним взрывом. Только вот что будет после того?

Ян Вэй спросил:

– Отправился тот механизм поглядеть на бесконечные времена и пространства. Значит ли это, что он развяжет войну машин с машинами?

– Войну? Война закончилась в самом начале, – ответил Ганьцзо.

– В смысле?

– Война достигла определенной стадии, когда в голове возникла мысль. Тик-так – и будто ничего и не было.

– Тогда получается, в действительности войны и не было… А что с нами тогда? – поинтересовался Ян Вэй.

Ганьцзо указал на отпечаток руки. «Понятно, – подумал Ян Вэй, – ответ уже как ветром сдуло». Затем наступило время наесться и напиться. Ганьцзо снова настоятельно порекомендовал Яну запастись огненными некрофагами. Художник по похоронам также предложил поиграться в распальцовку. Проигравший должен был выпивать штрафную рюмку. Ян дал себе волю нализаться. Он быстро нажрался до чертиков и вскоре отправился в уборную, чтобы выблеваться. По пути Ян заключил, что в историях, которыми делятся друг с другом люди, всегда бывают взаимные противоречия и взаимные сходства. Что на самом деле приключилось на их судне?

Ян умудрился запамятовать дорогу обратно в крематорий. А может, той никогда и не было. В любом случае Ян, перебирая руками и ногами и придерживая кружившуюся голову, кое-как спустился с Лестницы в Небо и вернулся на палубу.

Сразу бросились в глаза трупы всевозможных морских тварей и червей из сосуда, лежавших плотным слоем, который ветер разносил без остатка. Под первым слоем обнаружился еще один, который, впрочем, тоже вскоре исчез начисто. Ян Вэй вслушался в раздававшиеся повсеместно звуки бурления усиленно разбухающего Космоса. Слегка протрезвев, Ян крикнул:

– Цзые!

Ответа не последовало. Под напором вздымавшихся до небес волн ломались и падали мачты, дал трещину корабельный мостик, в непонятном направлении улетела птичья клетка, в разные стороны уносились стаи обезьян. Нос корабля то и дело опускался в море и с трудом поднимался вверх, каждый раз опускаясь все ниже и ниже, от чего возникало ощущение, что в следующий раз он не поднимется вовсе. Светила помрачнели и, словно намекая на то, что игра подходила к концу, шатались, будто готовые в любой момент рухнуть. Они оказались на пороге небытия. Лучше бы утонуть. Скоро все закончится. Что ни делай – все равно не спасешься. И повествование невозможно продолжать. Или же это было начало отдельной новой истории. Больной все никак не мог привыкнуть к этому.

И в этот момент до Ян Вэя смутно донеслась песня восхваления облаченной в белые одежды Гуаньинь:

– …Мы укрощаем демонов и искупаем нечисть, пока не выкосим ее под корень и не выжжем дотла! Чисты и прозрачны воды, складывающиеся в жизнь, смывают они грязь, мешающую нам стать новочеловеками, стать новочеловеками, стать новочеловеками, стать новочеловеками…

Боль, печаль и ликование плющили и раздирали Ян Вэя на части. Он не понимал, что это было: то ли его выпроваживали, то ли он изгонялся сам, по собственной воле. С ужасом, но и с волнением Ян обнаружил, что у его груди все еще лежал малыш. Большие глазенки ребенка метались из стороны в сторону. Прочувствованно присматривался новорожденный к Яну. Тот невольно пробормотал:

– Родной ты наш, возвращайся.

С небес прогремел шум машины. Что-то рухнуло вниз. Лопасть. С грохотом оставив на палубе несколько вмятин, деталь замерла. На ветряке сверху крутилась тень человека. То был выкарабкавшийся со дна судна во исполнение долга Гидролокатор. Он завывал прерывистую песню, в которой чувствовалось и что-то от человека, и что-то от черта:

– Лево руля, на пять градусов!.. Пусть… шторм… ветер… дождь… будут… еще… сильнее!..

Разрядом молнии человечка раскололо и разорвало в клочья, которые разлетелись в разные стороны, сразу же сгинув в буре и ливне.

Ян Вэй будто увидел тень блендера размером с целый Космос под пологом Неба. В зазорах между стремительно вращавшимися зубчиками виднелась мертвенно-бледная фигура, замершая в медитативной позе на лотосовом престоле с подобранными под себя ногами… И только тут Ян Вэй наконец-то подумал обо всех мертвых людях, отпечатавшихся в его памяти.

Через палубу яркой искрой пробежал хомячок. В Ян Вэе что-то дернулось. Превозмогая боль, он бросился за зверюшкой. Хомяк прыгнул за борт и канул в море. И ужасающе разбушевавшееся Большое море сразу же утихомирилось, обратившись в гладкий бездонный водоем, начисто лишенный какого-либо содержания. Ян Вэй, аккуратно положив малыша на палубу, сиганул вслед за хомяком. Во время прыжка Яна осенила мысль: а не был ли он всегда на самом деле тем же доктором Силинем? Наверное, он принял «низ» за «верх». Или даже нет, может, «низ» всегда и был «верхом». Впрочем, есть ли разница между «низом» и «верхом», «преисподней» и «небесами», в таком мире, как наш?