Как-то пошел Ян Вэй один проведать птичью клетку. Разглядывал он ее, не отводя глаз, словно желая извлечь побольше воспоминаний о былом. Однако Яну мешала задернувшаяся в мозгу невидимая ширма. Зато припомнилась такая фраза из «Принципов»: «Если человек научится вспоминать, то он не будет одинок. Даже если ему дано прожить на свете всего один день, он все равно безо всякого труда проживет в воспоминаниях о том дне в уединении тюремной камеры целый век». Даже медицина не могла управиться с головоломкой памяти.

В раздражении Ян Вэй толчком распахнул дверцу в клетку. Под ней виднелась пещера. Ведомый чем-то, Ян сполз вниз, словно через этот проход можно было сбежать с корабля-госпиталя. Непонятно, кем и как, но люк сверху закрылся, обрубив свет. Не успев найти опору для ноги, Ян полетел на дно скважины. Перед собой он даже пять пальцев собственной руки не видел. Стены пещеры были насквозь металлические и вообще не пропускали звуков. Ян Вэй предположил, что кто-то решил учинить над ним расправу. Не осмеливаясь подавать голос, он испуганно сел на корточки в устье дыры. В голове пронеслась мысль: не прознал ли Сымин о его помыслах и не решил ли наказать его? Или, может, это еще товарищи по болезни поддались дурным наклонностям.

Только тут до Ян Вэя дошло, что он еще по-настоящему не умер. Умер – это когда у тебя нет ничего. Все прошлые планы кинуться в море и покончить с собой возникали из желания пойти всем наперекор и настоять на своем. Однако желанные импульсы обретения смерти и бессмертия подобны потаенным потокам, которые спешно устремляются из мрачных глубинных омутов. Не Янового ума это было дело. Что бы он ни предпринимал, ничего не приходило в голову и ничего не получалось. Обезьяна, попавшая в западню к охотнику, – вот он кто. Под воздействием мрака, голода и одиночества его воля дала слабину, и с этим он ничего поделать не мог.

Неизвестно, сколько времени прошло таким образом, но вдруг Ян Вэй будто увидал, как темнота перед ним складывается в фигурку человека и машет ему рукой. Послышался голос: «Родной ты наш, возвращайся». Ян нащупал железную дверь, на которой была рукоятка-верхушка. Повозившись с ней, он обнаружил по ту сторону проход, залитый слабым светом. Стал Ян пробираться по нему, мимо машин, изъеденных красной ржавчиной. Благодаря обильному маслу многие ряды шестеренок медленно вращались. «Так это не птичья клетка?» – с трепетом предположил Ян. Вот и он стал прокладывать новый маршрут для прогулок. Если бы Сюаньцинь об этом узнал, то похвалил бы его сверх меры.

После того как глаза попривыкли к мраку, Ян Вэй разглядел перед собой тесное пространство, напоминавшее по форме половинку шара. Под сплетением машин на завешанном водорослями бронзовом стуле восседал старик, чье тело было покрыто с головы до пят густой шерстью. Походил он на большую птицу. Напоминавшие медные колокольчики глазки вперились в черно-белый ЖК-экран, который безостановочно транслировал наворачивающий круг за кругом волнообразный световой рисунок. Помещение заполняли режущие звуки электрических помех, будто с десяток тысяч муравьев норовил разом прогрызть все нутро кораблю изнутри. От омерзительного скрежета захотелось немедленно выблеваться.

Ян Вэй поспешил спросить:

– А вы, случаем, не профессор Ваньгу?

Птицеподобный старик даже бровью не повел.

– Не. Я, как и ты, – больной. Ваньгу меня прежде врачевал. Он меня и посадил в эту палату. Звуками лечит меня.

Ян Вэй разочарованно поинтересовался:

– Звуками лечит? А чего же только вас? – Вроде бы Ян тоже приходился Ваньгу пациентом. Но врачи его звуками никогда не обрабатывали.

Старик заметил:

– Я по прибытии на борт был глухой. Профессор Ваньгу все искал полигоны для испытания новых средств лечения, чтобы сокрушить монополию Сымина на врачевание и вырвать всю прибранную тем к рукам власть.

– Сымину с трудом дается предугадывать потаенные замыслы врачей, – отозвался Ян Вэй.

– Товарищ, а ты-то зачем сюда пришел?

– Ищу профессора Ваньгу. Меня вверили его заботам.

– Как и всех нас. Он меня сюда пристроил.

– Так всех нас пристроили. Другого выбора не было.

Старик видавшим виды взглядом присмотрелся к Ян Вэю:

– Когда я впервые оказался здесь, то был точно таким, как ты. И пяти минут не в состоянии был послушать, а уже порывался скинуть с себя наушники. Так я разом и обрел слух! Новая терапия дала чудодейственный эффект. И чем больше я вслушивался в звуки, тем больше они мне нравились. Это эдакая приятная музыка, которая лечит тугие уши. Из болезней у меня осталось всего-то ничего: ревматоидный артрит, волчанка, язвенный колит и легкое когнитивное расстройство. Но я больше не ощущаю себя больным. Я – Гидролокатор! И, эхма, быть мне навигатором корабля!

– Так ты знаешь, как найти профессора Ваньгу? – проговорил Ян Вэй. – Только он понимает, что здесь происходит.

Величавший себя Гидролокатором старик заявил:

– Я слишком долго просидел внизу. Не знаю уж, где может быть Ваньгу. Он тебе ничего не прописал?

Ян Вэй уныло покачал головой. Старик предложил Яну поднапрячься и попытаться услышать в шуме что-то постороннее. Гидролокатор усилил отрывок аудио и сказал, что это косяки рыб.

– Я переслушал несколько тысяч групп звуков, прежде чем понял, что жизнь в болезни может быть в радость. Только опираясь на звук, можно понять, что творится в море: какие там кораллы, течения, затонувшие суда, рыбы… Ну и следующие своим курсом корабли. И я осведомлен обо всех этих великих тайнах… Вот, слушай: это с тобой разговаривает тунец! Звуки, отражаясь от подводных камней, становятся острыми и короткими. Эхо под водой – капризная, но мелодичная штука. Рыбки звучат грубо и плоско. И у каждой группы рыб – своя звуковая палитра. Одни из них слышатся как лягушки, квакающие на всю округу, другие – как ритмичное биение дождя о листья банана, некоторые – как громыхающее водное колесо. В итоге получается целая симфония. Может, симфонии вообще придумали специально, чтобы лечить болезни?

Ян Вэю показалось, что старичок этот располагался не на днище судна, а, подобно троллю с гор, восседал на неприступной вершине, позади крупнокалиберного телескопа, и прислушивался к Космосу во всей его целостности, отслеживая, что творили неисчислимые духи и демоны во времени и пространстве. Вслух же Ян спросил:

– А что-нибудь, кроме рыб и кораблей, ты там слышал?

– Один удивительный звук, – отозвался старичок. В его напевных речах вдруг проявился тревожный, надрывный мотив.

Ян Вэй с притворным простодушием поинтересовался:

– Стоны женщин-больных во дворце дракона?

– Нет, такого я никогда не слышал. Это звук темный и шершавый, как канат. Постоянно пробивается он со дна.

– Ну скажи уже, что это?

Гидролокатор ответил без обиняков:

– Слушай сам – и поймешь!

Старик заставил Ян Вэя вслушиваться. Постепенно обособился причудливо-аномальный звук, похожий на орган, в игре которого чувствовалась фактура металлического сплава, или же походивший на предсмертный вой неизлечимо больного. По дну моря будто медленно перемещалось громадное тело, плотное и вязкое. Нет, не одно тело. Целое стадо. Наподобие флотилии кораблей-госпиталей. У Яна по телу пробежал холодок. И он взвыл на все лады. Но расслышать, что именно было на дне, не получалось. Было только ощущение, что он воссоединился с чем-то раздробленным и расплющенным из прежней и грядущей жизни. Запоздалый страх охватил Яна по поводу их вылазок в воду.

Гидролокатор злорадно поинтересовался:

– Ну что? Тебе наверняка больно?

В тусклых очах старца проступил проницательный огонек, словно он докопался до самого уязвимого места Ян Вэя.

У того внутри тела и таинственной сущности, именуемой духом, все будто рвалось наружу и теперь силилось распасться.

– Больно, ох как больно… – И он тут же вставил: – Не сирены ли это?

Старичок заметил:

– Сирены песенки поют. Живут эти твари в необъятных реках и озерах, но из их уст льются песни, от которых путешественники забывают, что – река, а что – озеро.

Наконец-то Ян Вэй приблизился к пониманию сирен. Помнил он, что в мифах такие существа завлекали красивыми песнями мореплавателей и, дождавшись, когда те заплывали к ним, хватали и пожирали моряков. Если не считать рыбьего хвоста, который составлял им нижнюю половину тела, эти сирены ничем не отличались от людей.

Гидролокатор пояснил, что сирены еще краше, почти что ровня женщинам-больным с картинок. Про себя Ян Вэй предположил, что, возможно, из-за них Цзинпай и погиб. Он испытующе проговорил:

– Сирены имеют недобрые намерения. А корабль-госпиталь – мандала.

Гидролокатор сказал:

– После того как мир сотворили по подобию больницы, все разделилось на территории добрых духов и злых демонов. Эти два лагеря вечно соперничали и боролись друг с другом. В песне они обрели друг друга.

– Я до сих пор не могу понять, к какому лагерю принадлежу.

– А разницы-то? Мелодию лучше зацени. Сирены куда лучше женщин, но с ними и ладить сложнее. Они и есть главная угроза для корабля-госпиталя.

– Неужто Сымин не может их одолеть? – с намеком спросил Ян Вэй.

– У Сымина свои проблемы. Эх, скажу как есть. Он пристрастился к суициду. Им только и занимается, а об остальном забыл.

Ян Вэй воодушевился:

– Суициду?

– Я, конечно, сижу под палубой, но в целом знаю, что у вас там творится. Сымин все затевает для того, чтобы подготовить свой уход. Даже самый мощный в мире мозг в конечном счете не додумался ни до чего иного, кроме суицида.

– Даже Сымин думает о самоубийстве… – пробормотал Ян Вэй. – Это от того, что ему на олимпе холодно и одиноко? Или ему надоело лечить болезни?

Гидролокатор заявил:

– Он хочет заделаться поэтом. Титул себе Сымин вообще выдумал на основе стихов, которые он слагает по алгоритму. У Сымина времени с лихвой, ему его никак не исчерпать. Вот он и взялся за сочинение стихов. Хочет стать величайшим поэтом всех времен и народов. Думает взять себе иное имя: Цюй Юань[26]. Все это он делает ради того, чтобы найти в себе жажду жизни, по аналогии с тем, как человечеством двигают голод и похоть. У алгоритма от природы нет стремления к сохранению. Он – лишь кучка данных и формул. И от понимания этого Сымин чувствует себя потерянным. Однако и это ощущение – итог расчетов. Вот Сымин и посвятил себя всецело самоубийству. Только так он сможет стать Цюй Юанем. Это мечта Сымина. А больных он отбрасывает в сторонку, как обглоданные куриные косточки. Может, с его точки зрения, так он проявляет наивысшую ответственность по отношению к пациентам. Потому что он подсчитал, что все вы можете писать стихи…

Ян Вэй проговорил:

– Неожиданная мечта… Чу! – Больных за сочинением стихов он не видел.

Ян и прежде лишь допускал, что алгоритм преднамеренно умерщвляет пациентов, но представить себе, что машина саму себя губит, ему и в голову не пришло бы. Чем это отличается от безумия? Алгоритм вознамерился покончить с собой, и его вовсе не пугало то, что параллельно с ним помрут больные.

Настала очередь Гидролокатора удивляться:

– «Чу»? Что это такое?

Держа в памяти прогулку на дно морское и древние реликвии, которые он наблюдал под водой, Ян Вэй пояснил:

– Насколько я помню, это был край родной поэта Цюй Юаня. Держава, которую невозможно воскресить. – И Ян предположил, что их корабль-госпиталь походил на царство Чу, а возможно, им и был, и просто никому не была ведома боль утраты наследия той державы. Но можно ли было Яну полагаться на собственные воспоминания? И еще он с горечью задался вопросом: кто его оберегал прежде от недуга? Кому была небезразлична его самоучиненная кончина?

Старик заметил:

– Ладно, хорош. Может, Сымин действительно сокрушается по поводу того, что схоронили и семьи, и государства. Возможно, текущим положением дел он недоволен. Оттого и пишет, наверное, стихи. Так алгоритм уподобился больным: им тоже овладела присущая ему логика. Предугадав это, профессор Ваньгу меня сюда и поместил, чтобы я дожидался того дня, когда Сымин самоликвидируется, чтобы больные взяли на себя навигацию судном.

Ян Вэй скорбно посмотрел на Гидролокатора:

– С целью создания государства неопределенного названия и неясного содержания? Для реставрации прежнего государства? Всякие там Чу и Цинь… – И он задумался, что будет с больными. Выдержат ли они? Врачи погрузились в черный рынок и надводный гольф. Ничем другим, даже повышением национального престижа, они заниматься не собирались. Ян продолжил: – И что, ты заделался пожизненным больным, чтобы это сотворить? Но никто бы и не узнал, что ты за всеми подслушиваешь, если бы я здесь не оказался.

Гидролокатор возмутился:

– Не тебе мне замечания делать. Если мы допустим, что сирены запевают песни за упокой царства Чу, то все равно нужно, чтобы кто-то их слушал. Им же точно не нравится петь себе под нос. Так что ты явился весьма кстати.

– А прячущиеся на дне морском сирены такие же одинокие и беспомощные, как лечебные машины? Значит, и они могут заболевать? И они думают о том, как покончить со всем? – вставил Ян Вэй.

Товарищ по болезни огорченно заявил:

– Это отдельный вопрос. Поэтому к ним и надо прислушиваться. Это как компьютерная томография, которую делают, чтобы определить симптомы рака печени… А я-то думал, что ты – сменщик от Ваньгу.

Ян Вэй не без обиды заметил:

– Я и сам его разыскиваю.

– Все его ищут, только никто не находит.

– Если еще существуют повстанцы, то он – их лидер.

По этому поводу у Яна своего мнения не было. На повстанческое войско люди на борту по виду не тянули. Да и не было чего-то, против чего можно было восстать.

Гидролокатор смерил Ян Вэя взглядом хищной птицы:

– Раз уж ты все равно здесь оказался, то почему бы не остаться? Станешь мне помощником, вместе будем слушать ужасные, но по-своему красивые песни сирен и допытываться, хотят ли они сдохнуть, как Сымин, или нет. В этом и скрывается процветание или возможная погибель корабля-госпиталя.

Прогнозов на этот счет у Ян Вэя не имелось. Каким станет этот мир, если сирены и Сымин вырежут себя? Ян хотел было продолжить слушать песни сирен, но смутился:

– Мне пора идти. Раз уж ты не знаешь, где профессор Ваньгу, то и мне не к чему здесь оставаться. В палатах все при смерти – это так. Но больные выдумали лечебные туры и расхаживают вдоль и поперек по всем палубам. Моя команда меня ждет. Больной, который служит нам гидом, скоро умрет.

– Забавно, – пренебрежительно отозвался Гидролокатор. – А точно больные это выдумали? Пока он писал стихи, Сымин понял, что жажда радости, бессмертия и духовности – проявления капитализма. Однако в мире единых стандартов не бывает, должны существовать и другие – измы. Алгоритм засомневался в принятом порядке действий, вот он и заставил вас шататься туда-сюда, чтобы удостовериться, нет ли других вариантов для жизни или же опций для смерти.

Ян Вэй робко сказал:

– Я пошел. – Будучи больным, ни к чему «-ическому» он интереса не испытывал.

Гидролокатор со свирепой миной проговорил:

– Ну-ка стоять, бродячий хрен, ты должен здесь остаться! С этого дня будешь мне заменой. Слишком долго я здесь выжидал. А то приплывут сирены и первым меня же укокошат. Я столько времени отсидел в этом темном погребе на дне судна, мониторил сирен в состоянии движения и покоя. Но как только они решатся на критический удар, то есть на мое убийство, я должен буду убраться отсюда, тем самым нарушив данное мне профессором Ваньгу распоряжение. Только представь себе, насколько это ответственная миссия: стоять у штурвала и сквозь сияние электрических ламп прокладывать маршрут к прогрессу среди гигантских валунов и яростных волн! Время пришло, и я тебе перепоручаю важную задачу прослушивания сирен. – И старик вытянул вперед напоминавшие железные сошки лапы, готовясь сцапать Ян Вэя.

Ян Вэй увернулся:

– Нет-нет, я всего лишь больной, готовлюсь на тот свет, мне уже не до штурвалов и маршрутов…

Старика пробрал дикий хохот:

– Ты не обычный больной. Ты – Особобольной на лечении у профессора Ваньгу.

И тут Гидролокатор навалился на Ян Вэя и вцепился ему в шею. Ян начал задыхаться. В такой острый момент он нащупал напоминавший молоток предмет, схватил его и запулил им прямо в лоб старику. Послышался глухой вопль, прозвучавший будто из глубин Желтого источника[27]. Брызги крови заполонили глаза Яна. В душе он прокричал: «Стой, не надо больше!» Но тут же отозвался другой голос: «До смерти его забей! Не надо дожидаться появления сирен».

Наконец Ян Вэй почувствовал, что Гидролокатор не двигается. В помещении уже никто не заговаривал, только безжалостно и безостановочно звучала заунывная песня. Ян, обняв мертвяка, обмочил штаны. Желтая урина и черная кровь смешались воедино, окропляя и живого, и мертвого и заодно заполняя комнату. Ян силился держаться спокойно. Запоздало о себе напомнил страх: кто знает, что после произошедшего будет с кораблем-госпиталем и что предпримет профессор Ваньгу, когда прослышит о случившемся. Ждет ли его за это кара? Ян отпихнул от себя труп, встал посреди месива из крови и мочи и бросился спасаться бегством по узенькому проходу, лавируя по извивавшимся меж похожих на могильные курганы машинных залов. По дороге он думал о том, что ему сказал старик-птица. Ян в первый раз услышал песню сирен, которая удивительно походила на звуки природы. Песня была дверью в мир, совсем отличный от больницы, вселенную, тайны которой человеку не дано даже предугадать, а алгоритму – рассчитать. И теперь из-за гибели Гидролокатора эта дверца захлопнулась навсегда.

Пристыженный, Ян Вэй вернулся в палату. Когда Лоуби увидал товарища еще живым, на его лице на мгновение мелькнуло смятение. Ян предположил, что именно Лоуби захлопнул дверцу птичьей клетки, когда он в нее провалился.

Лоуби хмуро обратился к Ян Вэю:

– А я-то думал, что ты сдох. Юдин сдох, Цзинпай сдох. Если и ты бы сдох, то учебной группе не бывать. – Лоуби принялся цитировать «Принципы», меж строк которых чувствовались душераздирающие вопли.

Ян Вэй попытался вообразить себе собственную кончину и то, чем она могла отличаться от обстоятельств смерти Юдина и Цзинпая и чем быть похожей на их смерть. Но что есть смерть? И по какому праву может говорить о ней человек, никогда ее не испытывавший? Наверное, значение смерти зависело от того, какое определение мы даем жизни и дальше. Как можно познать смерть, не отжив свой век?

«Принципы» давали на этот счет следующий ответ: «Жизнь – более благоприятное состояние, чем смерть». Теперь оставалось понять, как трактовать категорию «благоприятное». Об этом можно было бы рассуждать до бесконечности. Так что по итогу ответа не было.

Ян Вэй снова из конца в начало просмотрел «Принципы» и обратил внимание еще на одну штуку: Колесо бытия[28]. Оказывается, люди не только располагали текущими телами, но и многократно перерождались по мере долгого течения времени. Вероятно, это и есть подлинная вечная жизнь, которая позволяла обрести душу, – поэффективнее сканирования и закачивания сознания, потому что душа на алгоритмы не полагается. С другой стороны, в этом случае становилось гораздо более проблематично умереть. Что же до жизни, то та оказывалась одновременно и страшно изумительной, и прелестно омерзительной вещью. Запутавшаяся в смотанном клубке жизни и смерти больница, разумеется, от всего этого пришла в большое волнение и утратила хладнокровие. Все это ставило перед Сымином поистине тяжелый вопрос о бытии или небытии, достойный отчаянного трагического героя. И что тогда остается делать многострадальному больному?

На счастье Ян Вэя, можно было быть практически уверенным в том, что «Киски, мартышки и змеи» были именно женщинами. Конечно, они тоже были болезненны, зато и прозрачны, как лед, и чисты, как яшма, радуя взгляд обилием и нехваткой, нежностью и грациозностью. Одеты дамы были в обтягивающие тела тренировочные костюмы. Женщины умело сидели в поперечных шпагатах и гордо выпячивали со всей очевидностью неровные дары природы, которые отличали их от мужчин, при этом не имея нужды представать в совершенно неприкрытом виде. И эта тонкая, как дымка, полупрозрачная одежда придавала в глазах больных женщинам тем больше притягательной силы. В теле и голове Яна замаячили весьма плотские фантазии. Он постепенно, смутно, урывками напитывался воскрешенными воспоминаниями и ощущал в воздухе запах жизни, который будто исходил от усохших трупов. С жалостью припомнил он скончавшегося Цзинпая. Кто знает, чем он мог еще стать в Колесе бытия?