Они пошли прочь. Цзинпай привел их сравнить перспективы обменяться головами и остаться без головы, чтобы отвадить товарищей по болезни от несдержанных мыслей, а по факту на полпути сорвал лечебный тур.

Тургруппа снова остановилась у табло и стала воодушевленно рассматривать часы смерти всяких людей. Ян Вэй подумал, что если уж время кончины определено, то больным, в сущности, нет надобности соблюдать какие-либо правила на корабле-госпитале. Делай что хочешь. Или, точнее, вроде бы все были вольны делать что хотят. Но тогда получается, что вся эта заварушка с врачами, завязанная на рыночных отношениях, была абсолютно бессмысленной. И поскольку часы смерти уже были обнародованы, то вне зависимости от действия или бездействия больных все и так было предрешено, а значит – отсутствовала свобода действий. Сымин был способен предугадывать желания и решения людей – и те и другие представляли собой лишь разряды в нейронах. Так называемый «выбор» человека предопределяется комбинациями посторонних вещей и существ. Ян даже предположил, что и лечебные туры были срежиссированы. Как заметил Цзинпай, кто-то разыгрывает спектакль. Вот только кто у нас режиссер представления?

Под руководством Сюаньциня они добрались до 32-й палубы, где, походу, было устроено некое подобие лунного чертога, вполне сопоставимого с упомянутыми императорскими хоромами. В этом месте развернулись работы по реконструкции бадминтонных кортов, дорожек для игры в боулинг и плавательных бассейнов. Сюаньцинь пояснил, что тут собирались устроить ЗОР ПУКФЛДиВЭЯЖ, или, проще говоря, «Зону особого развития по предварительному укреплению ключевых функций лечебного дела и важнейших элементов ядра жизни». В обиходе – новый район Инчжоу, или «Третья мандала мечтательных Неба и Земли»[18]. Здесь обнаружились существа, составленные из смешения генов людей и диких зверей, которых завезли из лабораторий синтетической биологии. Например, жабообразная люминесцентная живность, которую сгенерировали таким образом, чтобы она могла жить даже в высокотоксичной среде. Были здесь и воскрешенные организмы из глубокой древности. А еще примитивнейшие протисты, которые, по аналогии с пневмоводорослями, располагали лишь зачатками интеллекта. Свой клочок пространства пытались отвоевать себе и отродья ранних антропогенных существ. Среди таковых наблюдались подобия баранов с девятью хвостами и четырьмя ушами или шестью ногами и четырьмя крыльями и, подобно мифологическому хуньдуню[19], без морд. Некоторые твари походили на тучных хряков, но лаяли по-собачьи. Другие имели рыбьи тела, но птичьи крылья, и заливались песнями уточек-мандаринок. Третьи выглядели как желтые сумы с одним глазом на темечке и одним глазом на подбородке, с одной ноздрей, вперенной в небеса, и одной ноздрей, опущенной к земле, с одним ухом спереди и одним ухом сзади. Вот вся эта живность создавала себе сферу обитания в пределах общей мандалы существования. Поскольку ранее пациенты сидели взаперти по палатам, они об этом ничего не ведали. А когда разузнали и приперлись на разведку – было уже поздно, поэтому они и остались совсем без места, где можно было бы пристроиться.

Сюаньцинь расхохотался до слез:

– Кто тут хотел поглядеть на «отраженный свет»? Нате!

Лоуби начал листать «Принципы».

– Все ясно! На судне поселились не только Сымин, врачи и больные. Да и списать на биоразнообразие или заповедные зоны это тоже нельзя. Это симбиота. В «Принципах» записано, что корабль-госпиталь постепенно эволюционирует в новую цивилизацию совокупного типа, где ядром всего выступают умные машины и больные, а подпорками – разнообразные другие виды. И это будет мир повеличественнее нынешнего.

Согласно «Принципам», новая цивилизация должна была представлять собой общий фонд генной информации по разным видам, в том числе имеющимся, истребленным и выведенным на небесных светилах. Флотилия складывалась в сверхкрупную самонастраивающуюся экосистему, называвшуюся «изначальным больничным табуном», который, преодолевая обремененный собственной необъятностью океан, должен был являть, по идее, средство исполнения Всевышним Судного дня. Иными словами, даже если вся суша ушла бы под воду, больные могли бы спокойно жить и не тужить. Вся живность на борту была исключительно мужского пола. Это предположительно было сделано для того, чтобы придать новой цивилизации свежую силу и желание прогрессировать. Уже невозможно было все приводить в движение похотью. Сила эта скудно процарствовала на нашей звездочке с четыре миллиарда лет, а надежных результатов не дала. По всей видимости, Сымин учинил радикальный переворот. Поговаривали, что прежде для удовлетворения потребностей больных, в дополнение к разработке половых роботов, синтезировали особое лекарство, которое вызывало химические реакции на коре головного мозга – эдакий эффект виртуального секса. Но все эти нововведения сошли на нет. Цель теперь заключалась в построении цивилизации более высокого порядка.

Лоуби восторженно заметил:

– И снова мы на шаг ближе к Всевышнему! Всевышний – тоже холостой. Нет у него Всевышней. И тот же расклад у его сына, которого величают Христом. И оба против однополой любви!

Далее последовала цитата по «Принципам больничного инжиниринга». Основную силу обитателей мандалы олицетворял блок освященных верой старцев, в который входили долгожители-рекордсмены. Именно вокруг этой фракции грудились все остальные биомы. Сосуществование множества видов жизни в едином пространстве посреди застывшего в парных облаках химерического мироздания давало надежду на эволюцию от начальной до средних и высоких ступеней развития. Больница будущего – коллективный интеллект, слияние больных с врачами, зверями, искусственной жизнью и умными машинами, где ты – во мне, а я – в тебе. Вечная жизнь без старения, теневые больницы, смерть на заказ, черный рынок, свободная торговля – все было неразрывно взаимосвязано.

Сюаньцинь с улыбкой наблюдал, как Лоуби оглашает весь этот вздор, и, кажется, радовался, что доставил всех в край родной, чтобы дать группке вдоволь повеселиться и тем самым придать их походам новый смысл.

Ян Вэй задумался: возможно, те призраки, которые привиделись ему ночью, и были теми новообразованиями, разительно отличавшимися от людей? Только больно напоминали они все чертей рогатых.

Лоуби вставил:

– Одним мановением пальца можно из демона сделать человека, а другим – из человека сделать бога. Это как в картах. И также можно обратить весь процесс вспять.

Сюаньцинь заметил:

– Край небожителей или царство злых духов – все одно. Разницы тут нет. И это отлично! Будет нам очередной парк развлечений.

Цзинпай добавил:

– Я бы позабавился и с феями, и с фуриями. Точно получше будет, чем с роботами перепихиваться. Или добрые духи не по этой части? – Покачивая бедрами, он изобразил соблазнительные движения воображаемых небожительниц.

Лоуби подчеркнул:

– И добрых, и злых духов можно напрямую мастерить из больных. Пациенты в Поднебесной – первый сподручный ресурс. А корабль-госпиталь – и алтарь для сотворения божеств, и жертвенник для заклинания бесов.

Сюаньцинь отрезал:

– Даже если этот ты – не изначальный ты, а поддельный, то велика ли разница? Заодно можно и не заботиться о том, живы мы еще или уже мертвы.

Цзинпай вставил:

– Тогда вообще получается, что себя всем этим лучше не утруждать. Кем бы ты ни стал, провидцем или оборотнем, все равно будешь грудой мяса, занимательным ошметком, у которого существуют чувства.

Лоуби отозвался:

– Мертвым – мертвые игры, живым – живые игры. Надо быть благодарными Сымину за то, что он присматривает за этим новым миром, а не только за нами, недужными.

Сюаньцинь заметил:

– Сказано же уже: все это отраженное свечение. И не стоит на него вестись. А то в яму угодишь. Лучше уж каждую секунду себе в радость обращать. Главный – тот, кто себя главным величает!

«Главный – тот, кто себя главным величает?» Ян Вэю в голову будто гвоздь вбили. К прогулкам он присоединился из желания воссоздать утраченную жизнь из воспоминаний, но ему это не удавалось. Ян с трудом понимал, как это: «главный – тот, кто себя главным величает». Не имелось ли в виду что-то по аналогии со Всевышним?

В дверях павильона для игры в настольный теннис они заметили застывшее прозрачное изваяние из пластика. Это был обнаженный мужчина со вздернутым носом и драконьими глазками. Свисал он с креста, опустив голову на грудь и весь устремляясь вниз, подобно рыхлой глине. Тело скульптуры покрывали шрамы и рубцы. В экспликации указывалось: «Иисус № 7».

Цзинпай воскликнул:

– А, Иисус! Сынок Всевышнего, учредитель больниц! Так вот он какой. Похож на обезьянку, угодившую в капкан к охотнику.

Сюаньцинь откликнулся:

– Хм, поговаривают, что этого типа в лаборатории подредактировали, как и прочих тварей, и так и запустили в идеальный новый район.

Вот только к чему был «номер седьмой»? Все окружили статую и стали восторженно щебетать. И вдруг Лоуби покатился вперед на коляске, словно хотел обняться с изваянием, но в результате опрокинул его. Штуковина разлетелась вдребезги. Такого никто не ожидал. Прямо на глазах у всех развалившееся мутное свечение над головой скульптуры растаяло, подобно леднику. У Сюаньцина по лицу проносились хороводом, как в фонарике со скачущими лошадками, разные эмоции. Выглядел он как труп: холодно и торжественно. Ян Вэю захотелось даже от наплыва чувств обнять Сюаньциня. Лоуби застыл чурбаном, роняя тихие слезы. Цзинпай принялся ползать по земле, обнюхивая осколки Иисуса. Вот тебе истинные бессмертные!

От того, что приключилось с Иисусом, Ян Вэй совсем расстроился. Себя он в облике сына Всевышнего не увидел. Тому, вероятно, не мешало бы пройти первоклассный курс лечения. По отдельным заявлениям, малый этот быстро воскрес. Жизни, походу, действительно не мешало обзавестись новой дефиницией. Ян, припоминая процедуру смены головы и декапитацию, задумался, нет ли такой технологии, которая бы делала людей живыми в словах и поступках? Или, точнее, даже не делала живыми, а позволяла бы людям ощутить, будто они живые? Подобно тому, как в гниющем теле зарождаются опарыши, в хилой душе и плоти больного возникло понимание цели прогулок. Это все подстроил Сымин? Или же это было сверх его планов? Будто сложили в одну корзину предельный анархизм и плановость высшего порядка. Реальность еще сильнее запуталась. Пациентов, словно баб, оприходовали и бросили. Неизбежный, но совершенно неопределенный конец. Смешно было от того, что отсюда, кажется, возникал вечно повторяющийся духовный цикл. Некая ранняя цивилизация, которая держалась на сцепке с кораблем-госпиталем (возможно, именно эта цивилизация послужила зачатком «китмеда»), то ли растворилась в серной кислоте, то ли была смыта Великим потопом. Но на ее место поспешно встала следующая. Больные же, пускай утратив воспоминания, потеряли с ними и бремя стыда, и чувство вины. И все взялись за устройство новой цивилизации – цивилизации не то бессмертных духов, не то подлых чертей, которая уже не заслуживала этой красивой, но устаревшей бирки: «цивилизация». И вот ее переназвали в «больницу». Но и больница, походу, канула в Лету, подобно быстро отцветающим бутонам канны, так что и о «больничной цивилизации» сказать было особо нечего. Наверное, правильнее всего было говорить все же об отраженном свете. Вот только по каким меркам определять, что происходит с этим светом в недомогающем мире? Наполняет ли его это излучение? Или, напротив, целиком выжигает до шелухи?

Ян Вэй предположил, что, кем бы он ни стал, богом или демоном, от переселения в новый район ему было бы ни жарко ни холодно. Верно подметил Цзинпай: всего-то куча мяса, набор чувств. Пока что только к этому и можно было стремиться. Впрочем, разве не этим и живет достойный считаться таковым большой гуляка?