Тимур никогда ещё не ощущал себя настолько сломленным и беспомощным одновременно. Дрожь в теле возникла не от ярости, бушующей внутри него, а от всепоглощающей слабости, переросшей в чувство полной никчёмности.

Ударив рукой по рулю, он нервно сжал губы. Его взгляд помрачнел, каждая клетка его тела готова была взорваться от переполнявшей душу ярости. На чёрном Lexus, на изящном кузове которого отражались огни ночного Петербурга, Тимур летел к себе домой. Он старался оказаться как можно дальше от места, где молодожёны под вспышки многочисленных камер на телефонах гостей, желавших запечатлеть этот красивейший момент, под непрерывное жужжание круживших над ними дронов и прочей съёмочной техники разрезали пятиярусный свадебный торт, высота которого почти достигала их роста. Все взгляды собравшихся были устремлены исключительно на жениха и невесту, но единственная тёмная фигура с поникшими плечами затерялась среди восторженной толпы, а затем вышла из зала, не в силах наблюдать за первым танцем Ратмира и Лейлы.

Нервно сглотнув, Тимур шумно выдохнул. Лёгким не хватало воздуха. Его чуть ли не выворачивало наизнанку от осознания того, что рука Ратмира по-хозяйски лежала на тонкой талии Лейлы. Того, с каким благоговением смотрели её серо-зелёные влюблённые глаза на своего новоиспечённого мужа. Того, как нежные алые губы улыбались при мыслях о предстоящем счастье их семейной жизни.

Эта девушка символизировала не только красоту, но и саму жизнь. Его жизнь.

Губы Тимура сжались в тонкую линию, брови мрачно сошлись на переносице. Он не понимал, как пережить эту ночь, не осознавал, как быть дальше.

На дороге кто-то резко засигналил, выведя Тимура из оцепенения. Эта потерянность чуть не стоила ему жизни. Он громко выругался, объехал медленно ползущую впереди машину, в которую едва не врезался, и вжал педаль газа в пол.

Как бы он ни старался, бороться с собственными мыслями оказалось невыносимо сложно, и они снова затянули его в пучину мрака, сводившего с ума.

Тимур знал, что поступил как трус.

Как самый настоящий трус, не умеющий говорить о своих чувствах открыто. Побоявшийся сделать первый шаг, не сумевший побороть собственную нерешительность. Его всепоглощающая любовь к Лейле уместилась в молчаливых взглядах, которые привели лишь к одному: он стал одним из гостей на свадьбе любимой девушки.

Лейла была для Тимура всем.

Но в это маленькое слово «всё» сложно вложить ту глубину, ту осознанность и то величие чувств, пропитавших каждую его клетку. И теперь они вспыхивали от малейшей искры под названием «потеря», заставляя его тяжело дышать, ощущать, как мир внутри него рушится. А он ничего не может поделать.

Когда Тимур ворвался в особняк, проигнорировав Тахира, стоявшего у порога, то быстрыми шагами поднялся по лестнице и направился прямиком в свою комнату, расположенную в середине коридора. Отец, Мурад Давидович, и сестра Диля остались на торжестве, и прежде чем они начали интересоваться, куда он запропастился, телефон Тимура уже был выключен.

Его трясло.

Ему хотелось выть, крушить, разбивать всё, что попадётся под руку. И стоило ему только оказаться в своей комнате, чувства перехлестнули через край.

– Нет! – закричал он в пустоту, яростно захлопнув дверь спальни. – Нет! – орал обезумевший от бесконечного горя парень с глазами, полными паники и безысходности. Эти стены стали свидетелями его самого оглушительного поражения.

Стоя посреди комнаты, Тимур без остановки рычал в пустоту, сжав руки в кулаки до побеления костяшек:

– Этого не должно было произойти! Она не должна была выйти за него замуж! Не должна была!

Тимур сорвался.

Хрупкая, едва удерживавшая его в рассудительности часть разума рухнула, в одночасье уступив место самому тёмному и неподвластному отчаянию.

Тимур крушил всё, что попадалось под руку. В зеркало полетел стакан, от удара разлетевшийся на осколки. Он не расслышал звук бьющегося стекла – в этот момент Тимур не слышал ничего, кроме внутреннего рёва, рвущегося наружу. Следом полетели металлические предметы. Его потрескавшееся отражение в зеркале шкафа во весь рост рассыпалось на десятки осколков.

Плазменный телевизор, висевший на стене напротив кровати, с грохотом рухнул на пол. В ярости Тимур перевернул стол, стулья, а затем схватился за напольный торшер и принялся крушить книжные стеллажи, крича во всё горло.

Книги разлетелись в стороны, его рёв перешёл в бешенство, глаза налились кровью, а грудь, казалось, вот-вот разорвётся от переизбытка адреналина.

Впервые Тимур дал выход своим эмоциям. Эта боль захлестнула его душу, не оставив ни единого шанса смириться с произошедшим.

Это была нестерпимая боль. Всепоглощающая. Безжалостная.

Его крик перешёл в плач. В слёзы, которые он никогда не позволял себе и которых никто никогда не видел на его глазах. Но в эту ночь молчаливые стены особняка впитали в себя эти минуты сломленности несмелого человека.

Тимур осознал, что в случившемся виноват не только Ратмир, не сумевший сделать шаг назад, но и он сам.

Он виноват в том, что годами любил Лейлу молча.

Он виноват в том, что ни разу не нашёл в себе силы признаться ей.

Он виноват в том, что бездейственно наблюдал, как она влюблялась в его друга.

Он виноват в том, что не сумел показать ту красоту и глубину чувств, которые испытывал к ней.

Он. Виноват. В том. Что потерял. Любимую.

Дикий плач, сотрясавший мужское тело, заставил его отбросить торшер и рухнуть на колени. Ему было всё равно, что вокруг царил хаос и не осталось ничего целого. Исцарапанными окровавленными ладонями он закрыл лицо и, склонившись к полу, завыл.

Но боль не отступала.

Боль усиливалась.

Сложно было сказать, сколько времени прошло, прежде чем Тимур перестал кричать. А когда он охрип настолько, что горло отказывалось издавать звуки, он наконец опустошённо притих.

Руки ныли от напряжения, голосовые связки горели, а сердце разрывалось на части. Беспомощно лёжа на полу, он сжался в позе эмбриона и уткнулся головой в согнутые колени. Закрыв глаза, он хрипел, не в силах больше ни кричать, ни плакать. Слёзы закончились, и на смену им пришёл холод, мурашками пробежавший по скрюченной спине.

Дверь тихо отворилась, послышались осторожные шаги.

Это был Тахир с подносом.

Мужчина средних лет, под чьим присмотром выросли все трое детей Мурада Давидовича, знал каждого из них лучше, чем кто-либо. И он предполагал, что в этот вечер свадьба Лейлы обернётся для старшего из семьи Тагиевых настоящей волной боли, перед которой тот падёт.

Дворецкий поставил на стол бутылку виски и гранёный стакан. И молча вышел из спальни. Его обычно бесстрастное лицо исказило беспокойство, которое он не смог скрыть. Тахир понимал: молодое сердце горело, и будет лучше, если Тимур этой ночью утопит своё горе в алкоголе и никуда не поедет. Да и Алан уже был в пути. Едва Тимур промчался мимо Тахира, дворецкий позвонил ему и попросил приехать.

Слипшиеся от слёз и пота веки Тимура дрогнули, длинные спутанные ресницы разомкнулись. Ему пришлось приложить усилия, чтобы онемевшее от психологического шока тело наконец подчинилось. Поднявшись на ноги, едва сохраняя равновесие, он подошёл к столу и схватил бутылку. Опустившись на пол, прислонившись спиной к кровати, Тимур открутил крышку и сделал первый глоток. Запрокинув голову, он зажмурился, ощущая, как огонь разливался по горлу, наполняя тело тягучим теплом.

Полчаса спустя приехал Алан. Он не был на свадьбе, но, прекрасно зная, что творилось в душе брата, догадывался – тому понадобится помощь. И не ошибся. Перед отъездом он предупредил Тахира: как только Тимур появится, нужно сразу же сообщить ему, и он примчится, где бы он ни был.

Алан боялся за состояние брата. И до последнего не понимал, чего можно было ожидать от него.

Распахнув дверь спальни, Алан вошёл внутрь и замер, ошеломлённо озирая разрушенное пространство комнаты. Всё было перевёрнуто с ног на голову: пол усеян битым стеклом, вещи разбросаны, книги раскиданы, стеллаж повален. От зеркала в шкафу остались лишь жалкие осколки.

Взгляд Алана остановился на Тимуре. Тот исподлобья уставился на него потрясёнными, красными от слёз глазами.

Улыбка, больше похожая на гримасу боли, исказила лицо Тимура, делая его похожим на безумца – того, кто не просто утонул в своих чувствах, а кто больше не знал, как существовать дальше.

Алан был его полной противоположностью.

Живой, энергичный, с румянцем на щеках и тёмно-русыми волосами, слегка прикрывавшими уши. Чёткие, выразительные черты лица подчёркивали густые брови и длинные ресницы.

Когда он осознал масштаб произошедшего, его серые глаза в одно мгновение потемнели, будто солнце закрыла собой набежавшая туча.

– Брат… – Алан застыл в дверях, не решаясь сделать шаг. Он хорошо знал Тимура, но никогда не видел его в таком сломленном состоянии.

– Уходи, – прохрипел Тимур и снова приложился к бутылке. Он опустошал её с пугающей скоростью.

Алан не собирался слушаться – по крайней мере, не сегодня. Прикрыв за собой дверь, он краем глаза заметил в конце коридора тень Тахира, наблюдавшего за ситуацией издалека.

Подойдя к кровати, Алан опустился на пол рядом с братом, отодвинув разбросанные вещи и осколки. Между ними стояла полупустая бутылка. Тимур потянулся к ней, но, сделав глоток, закашлялся. Алан похлопал его по спине, нарушив тяжёлое молчание:

– Ты переживёшь это. Вот увидишь.

Тимур откинул голову назад и закрыл глаза.

– Не переживу, – отрезал он хрипло.

– Сможешь, брат. Ты сильнее, чем думаешь.

Тимур медленно повернул к нему голову и с трудом приоткрыл налитые кровью глаза.

Потребовалось несколько секунд, прежде чем посиневшие губы прошептали:

– Ты всегда верил в меня больше, чем я сам.

– Ты – моя семья, брат, – твёрдо произнёс Алан. – Я всегда готов подставить плечо. У меня в этом мире никого, кроме тебя.

– Отец. У тебя есть отец, – прохрипел Тимур, не выпуская из рук бутылку.

– Тим… – Алан почувствовал, как по его спине пробежал холодок при упоминании Мурада Давидовича. – Отец есть у тебя. А у меня есть только старший брат. Большего мне не нужно.

Не отвечая, Тимур опустил взгляд на свои разбитые костяшки. Потрескавшаяся, окровавленная кожа свидетельствовала о недавнем приступе ярости.

– Знаешь, Алан, может, у нас и разные матери, но я рад, что ты у меня есть, – тихо проговорил Тимур, с трудом выговаривая слова. – Хотя бы есть с кем выпить и поднять тост за самого трусливого человека.

Алан хмуро проговорил:

– Ты – не трус. И я не пью.

Тимур кисло усмехнулся. Алан продолжил:

– Давай уедем в Штаты? Хотя бы ненадолго. Оставь этот город, брат, не смотри на тех, кто причиняет тебе боль.

– В этом городе она… Моя Лейла, – глухо произнёс Тимур, уставившись на почти пустую бутылку. – Как я могу её оставить?

– Она замужем… – Алан пристально смотрел на брата. Тимур зажмурился, не в силах даже слышать этого. – Этой ночью она станет женой другого мужчины. Ты понимаешь, что губишь себя?

– Прекрати! – прохрипел Тимур, сжав бутылку так сильно, что его пальцы побелели.

Но Алан продолжил ровным, твёрдым голосом:

– Есть вещи, с которыми приходится мириться, как бы ни хотелось обратного. Это не любовь, Тим, – произнёс он то, что говорил уже не раз. – Это болезнь. И то, что ты испытываешь, может довести тебя до… – он сглотнул. – До могилы. А она того не стоит. Ни одна девушка того не стоит!

Тимур сверкнул потемневшими глазами. Алан виновато отвёл от него взгляд.

– Я никуда не уеду, – прозвучал твёрдый, непоколебимый ответ. – Пока есть Лейла, есть и я.

– Да приди ты уже в себя, брат! – взмолился Алан, не в силах больше это слышать. Он уже открыл рот, чтобы высказаться о его болезненной привязанности к этой девушке, как вдруг зазвонил телефон. Каково же было его удивление, когда на экране высветилось знакомое имя.

Тимур, заметив его застывшее выражение лица, почуял неладное. Алан попытался убрать телефон, но было поздно. Тимур увидел, кто звонил, и, выхватив трубку из рук Алана, ответил на звонок.

* * *

Лейла сидела в свадебном платье на огромной, чуть ли не трёхспальной кровати в новой квартире, купленной и обставленной к их с Ратмиром свадьбе.

Корсет впивался в рёбра, вызывая ноющую боль. Она тихо застонала. Невероятная усталость сковала всё тело. Не то что встать – даже говорить сил почти не осталось. Она была на ногах с шести утра, и сейчас каждое движение давалось ей с трудом.

Нужна была помощь, чтобы расшнуровать корсет и наконец освободиться от этих оков. Часы показывали за полночь, но Ратмир не спешил заглянуть в спальню, хотя они вернулись из ресторана уже пятнадцать минут назад, оставив гостей праздновать. Их свадьбу.

Лейла улыбнулась, чувствуя неожиданный прилив сил.

Она посмотрела на своё отражение в зеркале, висевшем напротив неё. Во взгляде застыло что-то скрытое. Кроме радости в нём отразилась то, во что ей совсем не хотелось вникать.

Лейла медленно поднялась, подошла к зеркалу и, всматриваясь в собственное отражение – в распущенные локоны и уставшее лицо, – тихо прошептала:

– Ты сама этого хотела. Будь счастлива. Не бойся. – После этих слов она замолчала, вслушиваясь в тишину. Внутренний голос молчал.

Что-то сдавливало ей грудь. И дело было не в платье, туго стягивающем и без того узкую талию. Это была тревога, которую она меньше всего хотела испытывать сейчас.

Лейла резко повернулась к двери в комнату. За ней раздались щелчки – кто-то открывал входную дверь. Догадаться, кто именно, было нетрудно. В квартире, кроме неё, находился только один человек.

Схватив пышный подол платья, она выскочила из комнаты, едва не запутавшись в сверкающей ткани, и босиком побежала в прихожую.

* * *

Ратмир стоял в гостиной мрачный и молчаливый. Безмятежная маска, которую он сохранял перед гостями, наконец соскользнула. Под ней открылось лицо, полное напряжения.

Весь вечер он почти не разговаривал, как бы Лейла ни старалась его расшевелить. Каждое движение – даже просто поднять руки, чтобы станцевать – требовало усилий.

Весь этот день требовал от него усилий.

И теперь он чувствовал глубокое моральное опустошение, которое нужно было срочно чем-то восполнить. И ничего, кроме выпивки, не пришло ему на ум.

Он собирался уехать. Выйдя в прихожую, он начал надевать ботинки, по-прежнему находясь в праздничном костюме.

Шелест платья заставил его обернуться к Лейле. Он встретил её растерянный взгляд, но не отреагировал – будто в том, чтобы покинуть жену в брачную ночь, не было ничего удивительного.

– Ты куда? – растерянно спросила Лейла, её серо-зелёные глаза впились в его хмурые чёрные.

– В бар. Мне нужно выпить, – спокойно ответил Ратмир, не убирая руки с дверной ручки.

– Ратмир, у нас брачная ночь… О чём ты вообще?! – воскликнула Лейла, сделав к нему шаг.

Ратмир раздражённо провёл рукой по своим длинным волосам, собранным в хвост, не отводя пристального взгляда от Лейлы.

– Я не могу, – наконец произнёс он твёрдым, безжалостным тоном. От этого высказывания Лейла застыла, словно неожиданно получила звонкую пощёчину.

– Что ты не можешь? – тихо переспросила она, чувствуя, как тревога сжала горло. И нутро.

Ответ Ратмира оказался острее любого кинжала:

– Я не хочу тебя касаться.

Лейла изумлённо раскрыла глаза, пытаясь собраться с мыслями.

– Ратмир, я твоя жена… – прошептала Лейла, её голос задрожал от растерянности. – А ты мой муж… У нас сегодня была свадьба… Что ты вообще говоришь?

– Я в курсе, – сухо бросил Ратмир, испепеляя Лейлу беспощадным взглядом. – Но не могу. Не сегодня. И не завтра.

Его брови нахмурились, лицо исказилось от напряжения. Слова, обращённые к Лейле, ранили его самого.

Он снова взялся за ручку двери. Лейла в панике схватилась за его плечо, пытаясь развернуть к себе. В её глазах читался неподдельный ужас.

– Ты что творишь?! Что это значит, Ратмир?!

Он молчал, не отводя пустого взгляда.

– Я тебя спрашиваю! – вскрикнула Лейла. – Почему ты ведёшь себя так, будто я для тебя ничего не значу? Ты ведь женился на мне! Женился!

Во взгляде Ратмира отразились сожаление и вина. Эта смесь была ему отвратительна. Он чувствовал разочарование от собственного поступка, в котором был до последнего уверен. Но что-то переломилось внутри него прямо во время свадьбы, и теперь его непоколебимость рухнула.

– Это значит, что я не люблю тебя, – медленно произнёс он.

В прихожей воцарилась тишина. Самая тяжёлая из тех, что Лейле доводилось слышать.

Она отшатнулась от Ратмира, её взгляд потускнел, щёки побледнели. Смысл его слов медленно доходил до неё, причиняя почти физическую боль. Наконец, Лейла задала вопрос, который сорвался с её дрожащих губ:

– Зачем тогда женился на мне?

Ратмир молчал.

– В чём смысл нашей свадьбы? Чтобы оставить меня одну в брачную ночь?!

– Я должен был это сделать, – наконец ответил Ратмир. – Не мог поступить иначе.

Лейла горько рассмеялась, на глазах выступили слёзы.

– Ты издеваешься, Ратмир? Что значит «не мог иначе»? Тебя кто-то заставлял? Принуждал? Требовал просить моей руки? – она говорила тихо, стараясь дышать. Чем дольше она смотрела в его потемневшие глаза, тем яснее понимала – это правда. – Я думала, человек женится, только если хоть какая-то часть его души этого желает. Даже искорки чувств хватило бы, чтобы разжечь огонь. Я надеялась, раз ты сделал этот шаг, значит, в тебе есть что-то по отношению ко мне…

– Лейла, – тихий голос Ратмира прозвучал оглушительно. Впервые за весь день он назвал её по имени. – Во мне ничего нет. Я не горю для тебя.

Лейла почувствовала, как по щеке скатилась горькая слеза. В горле встал ком.

– Я не люблю тебя, – эти слова Ратмира прозвучали как самый страшный приговор в её жизни. Ратмир развернулся и вышел из квартиры, оставив её одну.

Лейла тупо уставилась на закрытую дверь, смотря на неё через пелену слёз. Ком в горле мешал дышать, внутри что-то надломилось. Она захотела позвать Ратмира, но с губ сорвался только сдавленный писк.

Лейла рухнула на пол. Согнувшись пополам и уткнувшись лицом в ладони, она горько заплакала, до последнего не веря ни в услышанное, ни в увиденное.

Осознание случившегося потрясло её до глубины души.

В полусмутном состоянии, кое-как дыша, утерев слёзы, всё ещё бегущие по щекам, она встала и на ослабевших ногах вернулась в спальню, где на прикроватной тумбочке лежал телефон.

Проведя дрожащими пальцами по мокрым глазам, она позвонила Тимуру.

«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».

Лейла заплакала ещё сильнее, не в силах держать себя в руках. В ушах без остановки звучал голос Ратмира, перед глазами стояло его бесстрастное лицо.

Не сразу, но кое-как сфокусировав рассеянный взгляд, Лейла позвонила Алану в надежде узнать, где мог находиться Тимур. И каково же было её облегчение, когда в трубке послышался голос Тимура.

– Тим… Тим… – сквозь слёзы начала она, не в силах выговорить что-либо ещё.

Тимур встрепенулся. Всё внутри него напряглось. Будто не он час назад разгромил комнату и опустошил бутылку виски из-за этого нежного голоса.

– Что случилось?! Почему ты плачешь?!

– Тим… – выдохнула Лейла, задыхаясь в рыданиях. – Приезжай, пожалуйста… Ты нужен мне… Мне так больно… больно…

– Я приеду! – без раздумий ответил Тимур, вставая на ослабевшие ноги. – Не плачь, поняла меня?! Не смей! Иначе может начаться эпилепсия! Дождись меня, я еду!

Тимур молча вернул Алану его телефон и, держась за кровать, пошатываясь, встал на ноги. Окинув мельком разгром, который устроил, он обратился к Алану.

– Отвези меня к Лейле.

Алан был потрясён. Он не нашёл слов, чтобы возразить.

– Я всё равно поеду, с тобой или без тебя, – произнёс непоколебимым тоном Тимур и направился к двери.

Алан обогнал его, коснувшись плеча. Он был мрачнее тучи, но по-другому поступить не мог.

– Отвезу, – сухо бросил он, мысленно чертыхнувшись.

Спустя сорок минут, когда Тимур позвонил в домофон, Лейла сразу открыла ему. Как только через пару минут она распахнула дверь квартиры и Тимур увидел её залитое слезами лицо с красными, опухшими глазами, мир внутри него дрогнул. Он по-настоящему испугался.

Лейла бросилась ему на шею, и из её груди вырвался поток эмоций. Она плакала навзрыд, как маленькая девочка, нашедшая защиту в объятиях родного человека.

Тимур молча обнимал её, чувствуя, как дрожал вместе с ней. Он слегка отодвинул девушку и, посмотрев на её алые и солёные от слёз губы, коснулся их.

Руки Лейлы легли на его грудь. Она хотела оттолкнуть его, но почему-то не сделала этого.

Лейла ответила на поцелуй Тимура.

В ту ночь боль объединила двух сломленных людей, заставив их пойти на самый неожиданный и безрассудный поступок за всю их жизнь.

Алан тем временем ждал Тимура в машине.