Декабрь подошёл к концу непривычно мягко. Снег взялся ровно, лёг на крыши и на огороды без обычной декабрьской показухи, без сугробов в полрост; такой снег я в шестом своём здешнем декабре видел один раз. По селу люди ходили медленнее обычного. У Зои с понедельника третьей недели горел свет в обеих комнатах, и это меняло общий ритм деревни на полтона. Колька был дома. Правая рука в гипсе, рукав ватника распорот по шву от плеча, чтобы не давить на повязку. Лёха Фролов раз в три дня заходил подколоть дров; не отказывал и не предлагал, делал, как у себя. Кузьмич утром по дороге к ферме сворачивал к Зоиному двору, потом на лавке у крыльца правления сидел на четверть часа дольше обычного, и это тоже было видом ритма, который я в третьем своём здешнем году не понимал, а в шестом уже считал ровно.

Я закрыл год по молоку: сто пятнадцать процентов плана, отчёт лежал у Зинаиды Фёдоровны на верхней полке, прошитый суровой ниткой. Закрыл год по зерну: тридцать четыре центнера среднее по сети, рекорд за пять лет. Закрыл год по магазину номер два: выручка вышла, как мы и считали с Артуром, минус восемнадцать процентов по водке, плюс двадцать два по творогу и варенцу; в годовом ноль с небольшим плюсом. Дымов в обкоме принял отчёт ровно, без вопросов. По области шёл слух, что в начале января у Стрельникова на коллегии будут разбирать одно вологодское хозяйство и одну якутскую птицефабрику, и нас в этом списке не было. Зимняя пауза.

Только у меня паузы не было.

В рабочем блокноте, в самом конце, под жёлтой закладкой, я держал пять строчек, без подписей. Кто прочтёт со стороны, не поймёт. На страничке, отчёркнутой карандашом, стояло: 26.04 день; 26 вечер Семёныч; 27 первая волна; 28.04 ТАСС; до 1.05 повтор и сеть. Это было всё, что я мог себе позволить написать. Я держал блокнот на верхней полке книжного шкафа у себя в кабинете, за томом «Экономика социалистического сельского хозяйства» в зелёном коленкоре, который никто, кроме меня, не открывал шестой год.

Утром в среду я набрал Москву. Пятый гудок, шестой — Корытин снял трубку привычным сдвоенным «да-да», который у него означал «занят, говори быстро».

— Алексей Павлович, Дорохов.

— Павел Васильевич, — он сразу сменил темп, — слушаю.

— У меня к Вам один вопрос. Не быстрый.

— Я весь Ваш. — Он подождал, потом, поняв, что разговор не обкомовский, добавил: — Секунду.

В трубке коротко стукнуло — он, видимо, прикрыл дверь.

— Я слушаю.

— Алексей Павлович, мне нужен йодид калия. Не для лаборатории — на село.

В трубке стало тихо. Корытин — человек, привыкший к тому, что Дорохов формулирует чисто; пауза у него значила обработку, не удивление.

— Йодид калия. Профилактика йоддефицита?

— Можно так оформить.

— А по существу?

— По существу — мне нужен запас на тысячу двести человек. С детским сегментом. С возможностью раздать одной волной в течение суток.

— Сколько таблеток?

— Десять тысяч по сто двадцать пять миллиграммов. Лучше пятнадцать. По весу — около двух кило субстанции, не больше трёх.

Снова пауза.

— Павел Васильевич, Вы понимаете, что я обязан Вас спросить?

— Понимаю.

— Тогда спрашиваю.

— Я не могу сейчас сказать, для чего. Это первая просьба за восемь лет, которую я Вам подаю без объяснений. Если Вы сочтёте, что это слишком, я не обижусь.

В трубке зазвучала отдалённая телетайпная дробь — у Корытина в приёмной всегда что-то стучало в фоне.

— Дорохов, — он перешёл на короткую форму, что у него означало конец деловой фазы и начало личной, — у Вас за восемь лет ни одной пустой просьбы не было. Каждый раз потом выяснялось, что без этого нельзя.

— Спасибо.

— Канал. Через ветеринарное управление. По линии профилактики йодной недостаточности в коровьем стаде; у вас же гречишные поля, кобальт, йод, всё это понятно. На корову по таблетке, на сто голов сто. Партию хоть в пуд оформим. Сколько брать?

— Пятнадцать тысяч таблеток. Не больше. Тонна заметнее, а нам нужно ровно столько, чтобы хватило и чтобы не светилось.

— Пятнадцать. — Он усмехнулся в трубку. — Дорохов, Вы всегда умели взять ровно столько, чтобы не светилось.

— Учусь у старших.

— Польщён. — Он подождал. — Оформляйте через Зинаиду Фёдоровну. Я по своей линии отдам команду. К Вам это придёт в третью декаду января. Поездом, не самолётом — самолётом дороже и заметнее.

— Согласен.

— И ещё, Павел Васильевич, — Корытин помедлил, — если когда-нибудь окажется возможным, расскажете, чем закончилось.

— Расскажу.

— Когда?

— Когда уже будет неважно.

Он не переспросил. Положил трубку первым — это у него тоже было способом сказать «понял».

Я сидел минуту, не двигаясь. За окном по двору правления шла Антонина, несла что-то завёрнутое в холщовый мешок; на повороте к ферме обернулась, словно почувствовала взгляд, и махнула рукой. Я кивнул из окна.

Канал был.

Зуевский счёт я держал в уме отдельной строкой. Полковник за Кольку цены не назвал; «когда мать обнимет, тогда поговорим, что я с тебя возьму», сказал он той осенью по обкомовскому селектору, и я знал, что это не фигура речи. Через военно-снабженческую линию йодид я тоже мог поднять, и поднять чище, чем через гражданский канал. Но открытие военной линии под весеннюю профилактику щитовидки означало, что я закрою Зуевский счёт сейчас, в декабре, на то, что в декабре кажется одной просьбой среди прочих. А я в декабре знал: впереди ещё две вещи, под которые мне Зуев понадобится сильнее, чем под йодид. Через сорок дней после того дня, который у меня в блокноте обведён, мне могла понадобиться машина из Курска в Москву по медицинской бумаге. Через четыре месяца после того дня могла понадобиться эвакуация, которой никто открыто не объявит. Зуев — это было два таких слота, не один. Йодид я взял через Корытина, чтобы Зуева сохранить.

Артур пришёл вечером того же дня, в седьмом часу, без звонка. Я обрадовался: на этот разговор я бы себя сам не позвал, а так получалось, что разговор пришёл за мной.

Он стряхнул снег в сенях правления, повесил шапку на гвоздь, прошёл к столу. Сел в кресло напротив меня. В шерстяном свитере поверх рубашки. Бэла последние полгода тянула его на «по-деревенски прилично», и получалось.

— Дорохов, — сказал он, — у нас разговор.

— Слушаю.

— По молоку всё. По магазину всё. По уборке закрыто. Я сегодня вечер сижу у тебя для другого.

Он положил руки на стол ладонями вниз. Это у него был жест человека, который собрался говорить точно.

— Ты вчера ходил к Семёнычу. Час с лишним. Я знаю: Бэла видела, как ты возвращался. Ты с Семёнычем не сидел час с лета, когда был самогон. Сегодня ты звонил в Москву из закрытого кабинета. Это я тоже знаю: Зинаида Фёдоровна обмолвилась, не со зла, по делу. Ты что-то заказал.

— Заказал.

— Что?

Я выдохнул. Сидел, смотрел в стол. Поднял глаза.

— Артур, я не могу сказать.

Он не дрогнул. Подождал.

— Уточни. Не можешь сейчас или не можешь никогда?

— Сейчас. И весной ещё нет. Может быть, к лету.

— Это связано с «Рассветом»?

— Связано со всеми.

— С детьми тоже?

— С детьми в первую очередь.

Он отвёл глаза к окну. За окном падал ровный декабрьский снег, тот самый, не показушный.

— Дорохов, — он не отрывал взгляд от снега, — я тебе доверюсь. Один раз. Без расшифровки.

— Спасибо.

— Подожди благодарить. Я тебе доверюсь, но если ты ошибаешься, ты дурак. А если прав, ты колдун. Третьего нет. Я не из тех, кто верит в колдунов. И в дураков, которые делают такие вещи, не веря, я тоже не верю.

— Знаю.

— Что я должен делать?

— Привезти из Москвы ещё одну партию. Небольшую. Я Корытина запросил на пятнадцать тысяч таблеток; мне нужно ещё пять. Через другой канал. Чтобы первая партия и вторая не пересекались по бумагам.

— Что именно?

— Йодид калия. Таблетки. По сто двадцать пять миллиграммов.

— Сколько?

— Пять тысяч штук. Около кило весом, ящик помещается в твой багажник.

Он повернулся от окна. Лицо у него было ровное.

— Под какую бумагу?

— «Опыт по профилактике йодной недостаточности в коровьем стаде на гречишных полях». Тема короткая, кабинетная. Зинаида сделает.

— Сделаю. Через знакомых. Через две недели.

— Артур, спасибо.

— Я тебе доверился девять лет назад, в семьдесят шестом, — он усмехнулся уголком рта, — когда ты мне сказал, что у меня есть три года до того, как Москва станет мне не родная. Тогда я не понял, но запомнил. Через три года понял. С тех пор записываю, когда ты что-то говоришь без объяснений.

— Записываешь?

— В уме. У меня тетрадь длиной в девять лет.

Он встал, пошёл к двери. У двери остановился.

— Дорохов. Одно условие.

— Слушаю.

— Если ты ошибаешься, это будет дорого. И я не про деньги. Я тебе помогу, но в следующий раз я хочу знать. Не сейчас. В следующий раз.

— Договорились.

— Бэле я не скажу. Она спросит. У неё нюх, как у кошки. Я ей скажу, что Дорохов закупает ветпрепарат к весне.

— Точно.

Он надел шапку, не оборачиваясь, вышел в сени. Я слышал, как он отряхнулся ещё раз, привычным жестом снаружи, потом скрипнул снегом по двору.

Я остался один в кабинете. Подошёл к окну. Артур шёл по двору ровно, не оглядываясь, так ходят люди, которые приняли решение и не оставили себе пути сомневаться.

Январь начался коротким сухим теплом: за окнами таяло, потом схватывалось обратно. К пятнадцатому пришёл корытинский груз: один деревянный ящик, прибитый аккуратно, с маркировкой Курской базы «Зооветснаба» и накладной «йодистый калий, таблетки, упаковка для парнокопытного скота, проф. йоддефицита, 15 000 шт. по 0,125 г». Ящик разгрузили днём, в обычные рабочие часы, без шума. Семёныч принял по описи. Спросил только, где складывать.

— У тебя. В изолятор. На верхнюю полку.

— Павел Васильевич, у меня там и так антибиотики Дымову обещанные.

— Раздвинь. На неделю раздвинь.

— Раздвину.

Артур привёз свою партию через неделю: небольшой ящик, едва крупнее обувной коробки, как раз в багажник его машины. Привёз ночью, поставил у меня в сенях правления; оформление шло на следующий день.

Зинаида Фёдоровна работала со своими бумагами в среду, у себя в бункере, между сменами по молоку. Я зашёл к ней с папкой и с двумя накладными, корытинской и артуровой. Она села, надела очки. Прочитала первую, потом вторую. Глянула поверх очков на меня.

— Павел Васильевич. По первой всё чисто. По второй я проведу как поступление от «опытного хозяйства» через хоздоговор. Тема: профилактика йоддефицита коровьего стада. Финансирование за счёт колхозной прибыли по молочной линии. Бумага будет за пятницу.

— Зинаида Фёдоровна, мне важно, чтобы две накладные между собой не пересекались по бумагам.

— Не пересекутся. Я их разнесу по разным журналам. Никто потом руками не сведёт без меня.

— А если без Вас?

— Тогда никак.

Она сняла очки, положила на стол. Очки у неё были новые. Артур достал из Москвы, тонкая металлическая оправа, чуть лучше предыдущих. Она ещё к ним не привыкла, держала за дужку аккуратно, как держат чужое.

— Павел Васильевич. — Она помедлила, выбирая слово. — Я двадцать восемь лет в бухгалтерии. Я по проводкам читаю историю человека лучше, чем по лицу. У Вас в этом году было четыре проводки, которые я не понимаю до конца.

— Какие?

— Первая: книги и методички по дозиметрии через сельхозинститут, в августе. Я тогда решила, что это для Мишки. Теперь уже не уверена. Вторая: поездка к Кравченко через командировку в обком, у меня по командировочным был задан вопрос. Третья: наряд на ремонт детских площадок весной восемьдесят шестого, заложенный в декабре. И четвёртая: вот эта. Йодид. Пятнадцать тысяч таблеток плюс пять.

— И что Вы об этом думаете?

— Я думаю, Вы что-то готовите. И ещё я думаю, что Вы не хотите, чтобы об этом думали другие.

Я не отвечал.

— Я никому не скажу, — добавила она. — Я просто хотела, чтобы Вы знали: я заметила. Я считаю: лучше, если Вы знаете, что я знаю.

— Спасибо, Зинаида Фёдоровна.

— Бумага за пятницу.

Она вернула очки на нос, открыла журнал, провела карандашом по графе. Разговор был закончен.

В феврале установились настоящие морозы: минус двадцать с лишним, ровно, без оттепелей. Семёныч приходил утром, отогревался у печки в правлении, грел руки, пил чай с антониньим вареньем. Поговорить с ним я выбрал четверг, после обеда, когда контора пустеет: Зинаида у себя в бункере, Нина в школе с шестым классом, девочки-делопроизводители ушли на обед.

— Семёныч.

— Павел Васильевич.

— У меня к тебе разговор по тем ящикам, которые ты у себя в изоляторе сложил.

— Я думал, ты раньше спросишь.

— Я выждал.

— И сейчас спросишь?

— Спрошу.

Он сел напротив. Достал кисет, не доставая трубку, просто кисет в руке, как держат, когда есть что в руках держать. Семёныч табак не курил с шестьдесят третьего, но кисет таскал старый, отцовский.

— Павел Васильевич, — он говорил спокойно, — я с тобой уже семь лет. Я по тебе считываю: когда ты говоришь, и когда ты не говоришь, и когда ты ходишь по двору в десять вечера, чего не делаешь обычно. Я в этом году тебя видел в таком три раза. После Кольки раз. После Андрея в Курске раз. И вот сейчас, с начала декабря, постоянно.

— Заметно?

— Только тем, кто смотрит. Я смотрю.

— Семёныч, мне нужно, чтобы в мае ты по моему сигналу за неделю раздал по селу таблетки. Взрослым целая. Детям по возрасту, через Варвару в ФАПе. Не на твой глазомер; через медичку, по её прививочному журналу. По графику «весенняя профилактика йодной недостаточности по щитовидке». Бумаги Зинаида выпишет. С Варварой я договорю отдельно. Ты раздаёшь по взрослым и держишь общий учёт.

— По всему селу?

— По всему. И ещё по сети. Я с председателями договорюсь. Через тебя пойдёт инструкция.

— Павел Васильевич, — он подержал паузу, — йодид на коров это нормально. Йодид на людей это другое.

— Это другое.

— Ты мне говоришь, для чего?

— Не скажу, Семёныч. Поверь, надо.

Он смотрел в стол. Потом поднял глаза.

— Павел Васильевич, я тебе один раз отцовский кисет в руки не отдавал. А сегодня отдам.

Он положил отцовский кисет на стол между нами. Это был жест, которого я за семь лет от него не видел. Кисет лёг ровно, прямой нитью к моей руке. Старая кожа, тёмная, потёртая по углам.

— Это значит: да, — сказал он. — По селу. По сети. Когда дашь сигнал, за сутки разнесу. И вопросов не буду.

— Спасибо, Семёныч.

— Только одно.

— Слушаю.

— Если ты ошибаешься, никто не пострадает. Йодид мягкий, передоза по разовой дозе человек получит, только если жрать пачку. Это я для себя проверил. Книжку взял в библиотеке института, где Андрей учится. У них есть. Прочитал.

— Хорошо, что проверил.

— Павел Васильевич, — он впервые за разговор слегка улыбнулся уголком рта, — я ветеринар. Я обязан проверять. Не то отравлю, ответ держать.

Он взял кисет обратно, спрятал в карман ватника. Поднялся.

— Когда сигнал какой?

— Я тебе скажу: «Семёныч, начинай». Без других слов.

— Принято.

Он вышел. В сенях прошуршал валенками (Семёныч валенки носил без галош, не любил их). Дверь хлопнула. Я остался один.

Кисета на столе не было; он его забрал. Но след от того, что он там лежал, в воздухе остался ещё минуту. Я сидел и думал, что в этот февральский четверг у меня прибавилось ещё одного человека, который без слов, без понимания встал на ту же сторону, что и я.

В оставшиеся февральские дни я поехал по сети: к Тополеву в среду, к Медведеву в пятницу, к Ивлеву в субботу. С каждым говорил коротко и одинаково. На весну, говорил я, будет плановая профилактика по щитовидке на гречишных полях; ветеринарная линия, под нашу инициативу; Семёныч у меня всё подготовит и пришлёт инструкцию; будьте готовы за сутки раздать по селу. Тополев слушал, не поднимая глаз от блокнота, и записал слово в слово; Медведев спросил один вопрос («Дорохов, ты уверен, что это надо?»), получил один ответ («Уверен») и больше не спрашивал; Ивлев, самый молодой и самый осторожный из пятерых, помолчал минуту, потом сказал: «Павел Васильевич, я не понимаю, но соглашаюсь. У вас по всем остальным линиям я тоже сначала не понимал». Пятый колхоз стал не только частью сети по молоку и зерну; он стал частью сети по тому, что у меня было записано на закладке.

Мишка приехал из Курска в первых числах марта, на выходные, как обычно по третьей субботе месяца. Привёз с собой человека.

Сергей Николаевич Михалёв был ровно того роста, какого должны быть физики из учебника: чуть выше среднего, узкие плечи, очки в роговой оправе, седина на висках при чёрном остальном волосе. Преподавал на кафедре общей физики в политехническом, читал у Мишки экспериментальный курс. Отец Олега, мишкиного одногруппника, с которым они вместе чинили в общежитии радиолу к семнадцатому году ВЛКСМ.

Мишка позвонил из Курска накануне.

— Бать, я Сергея Николаевича к тебе привезу. На день. Ты говорил, есть вопрос.

— Привози.

— Олегов отец. Я Олегу обмолвился, Олег отцу. Сергей Николаевич сам предложил посмотреть «Рассвет», посмотреть переработку. Любит производство.

— Тем лучше.

Они приехали в субботу около одиннадцати. Мишка в куртке поверх свитера, с рюкзаком, в котором, я знал заранее, лежали гостинцы от Валентины ему же и от него же нам; он всегда что-то увозил и что-то привозил. Сергей Николаевич в драповом пальто и шапке-ушанке нараспашку, с портфелем под мышкой, к которому он был привязан, видимо, по той же причине, по которой Семёныч таскал отцовский кисет.

Я провёл их по «Рассвету»: творожная, варенцовая, цех колбасы. Сергей Николаевич шёл медленно, останавливался у каждой стенки с термометром, читал. Один раз попросил выключить компрессор и послушал, как он гудит на холостом ходу. Антонина встретила нас в варенцовой, налила пробу: горячий варенец из утренней партии. Сергей Николаевич выпил один стакан, потом второй, без слов. Антонина смотрела с одобрением.

После обхода мы сели у меня в кабинете. Мишка пошёл к Валентине; он у нас в марте не был с января, соскучился по матери, а та по нему.

— Сергей Николаевич. — Я закрыл дверь. — У меня к Вам один вопрос. На апрель.

— Слушаю.

— Допустим, что в апреле, в конце апреля, мне понадобится замерить радиационный фон. По селу, по полям, по школе, по молочному танку. Допустим, понадобится не один замер, а серия: в первые дни и через две недели. Точно, по протоколу. С документом, который я смогу показать. И не показать тоже.

Он не дрогнул. Сел ровнее. Поставил портфель на колени.

— Дорохов, я Вам отвечу как физик. Замерить можно. У нас в лаборатории есть рабочий радиометр и ДП-5В для контрольных точек. Я по ним делал курсовые замеры два года подряд. Протоколом оформлю. Документ выпишу.

— Спасибо.

— Я Вам отвечу как человек. — Он подержал паузу. — Если бы Вы попросили меня об этом в феврале, я бы Вас не спросил, зачем. Но сегодня март. И я Вас должен спросить.

— Что Вы хотите знать?

— Вы из тех людей, которые знают что-то, чего не знают другие?

Я выдержал взгляд.

— Сергей Николаевич, я председатель колхоза. Я знаю про молоко больше, чем про физику. Но у меня бывают предчувствия. И когда у меня бывает предчувствие, я готовлюсь. Я не могу Вам сейчас сказать большего.

Он смотрел на меня долго. Снял очки, протёр краем шарфа, надел обратно.

— Дорохов, — он говорил тихо, — я работаю с дозиметрией с пятьдесят восьмого года. Я знаю, что у физика бывают предчувствия. У меня они бывают. И я знаю, что человек, у которого нет физического образования, такие предчувствия испытывать не должен. Если он их испытывает, это что-то другое.

— Не могу сказать.

— Не говорите. Я приеду в апреле. С прибором. По первому звонку.

— Спасибо.

— Только одно условие.

— Слушаю.

— Если выяснится, что Ваше предчувствие серьёзное, Вы мне позволите потом написать научную работу. Не сразу, через годы. Без имён, без места. Просто про феномен.

— Когда выяснится, поговорим.

Он легонько кивнул, отрывая взгляд от меня к окну. Поставил портфель на пол.

— А теперь варенца. У Антонины лучший в области. Я Вам по-человечески говорю: у Вас в варенцовой работает женщина, которая чувствует молоко лучше, чем половина наших на кафедре пищевой химии.

— Я ей передам. Только не говорите этого ей в лицо, она засмущается.

— Не скажу. Скажу её мужу, чтобы он ей сказал.

Я засмеялся. Сергей Николаевич улыбнулся, впервые за разговор.

Мишку с Сергеем Николаевичем мы проводили после обеда. Мишка обнял Валентину дольше обычного; он всегда чувствовал, когда у меня в воздухе висело что-то лишнее, и он по-своему за меня сторожил.

Артур заехал вечером, без звонка, как в декабре. Стряхнул снег в сенях, не садясь, спросил с порога:

— Привезли?

— Привезли. Лежит у Семёныча. И вторая партия, твоя, рядом.

— Сергей Николаевич?

— Сказал: «Дорохов, приеду по первому звонку».

— Зинаида?

— Оформила. Двумя журналами, не сводятся без неё.

— Сеть?

— Договорился с председателями. Через Семёныча пойдёт инструкция в апреле.

— А ты сам?

— А я сам жду.

Он стоял в проёме, в шапке, не снимая, держа варежки в одной руке. Подождал секунду.

— Дорохов. Я тебе одно скажу, и пойду. Я тебя за восемьдесят пятый год, за уборку, за Кольку, за Андрея, за всё это узнал лучше, чем за восемь лет до. И вот что я знаю. Ты не колдун. Ты человек, у которого есть карта, какой нет у других. Откуда, не спрашиваю. Куда, пойду с тобой.

— Спасибо, Артур.

— Спасибо себе скажешь в мае. Если карта верная.

— Если верная.

Он вышел. Дверь за ним хлопнула; я слышал, как он отряхнулся ещё раз, привычным жестом снаружи, и пошёл по двору.

Я надел ватник, вышел на крыльцо. По двору шёл мартовский снег, последний, наверное, в этом году, мягкий, неровный, тот, что ложится и тут же подтаивает. У склада изолятора горел один фонарь; Семёныч там что-то досматривал по своему графику.

Я обошёл правление, прошёл к складу. Семёныч стоял у двери, в ватнике, с фонариком в руке. Увидел меня, не удивился.

— Павел Васильевич. Закрываешь?

— Закрываю.

Он отступил. Я повернул ключ в нижнем замке, потом в верхнем; у изолятора стояло два, с осени восьмидесятого, когда поставили хорошие медикаменты в первый раз. Семёныч проверил, потянул ручку.

— Заперто.

Я взял ключ, прошёл в правление, поднялся к себе в кабинет. Зимы оставалось три недели по погоде. До апреля — четыре. Я открыл верхний ящик стола, положил ключ к документам, которыми я не пользовался часто, но которые с поверхности убирать тоже не следовало.

Ящик закрыл. На столе пусто, ровно, как и должно быть в кабинете председателя колхоза в мартовский вечер восемьдесят шестого года.

За окном падал ровный, тихий снег.

До того дня оставалось семь недель, и всё, что можно было сделать заранее, впервые за семь лет оказалось меньше того, что всё равно придёт.