Ветер был мной, а я был ветром. Мы были едины, пока я управлял Небесным крылом, и подо мной стремительно плыл Облачный город. Черепичные крыши, узкие улицы, редкие фонари и столбы дыма от двух сильных пожаров и множества мелких, отвлекающих стражников от нашей главной цели.

Корабли островитян, пылающие в порту, оставались за спиной, а я ловил воздушные потоки, двигаясь к резиденции Советника. Крыло несло меня по ветру, и ветер во мне отвечал на каждое движение крыла, как старый напарник. Каждое движение напоминало мне о том, почему я тут и зачем всё это. Пусть для всех это спасение Облачного города, но для меня это в первую очередь месть за моего убитого наставника.

Я подкорректировал крыло чуть влево, и ветер послушно подбросил меня выше. Поток над крышей старого храма Безмолвного Неба пошёл вверх — я знал этот поток, он там всегда поднимается часам к полуночи, когда стены успевают остыть, а двор внутри ещё держит тепло. Я набрал высоту и услышал внизу первые крики, а потом я спикировал, словно коршун, настигающий свою добычу.

Резиденция Советника летела на меня снизу — горящая, дымящая, орущая голосами умирающих. Ветер свистел в раме Небесного крыла, прижимал ткань к стержням, выл в ушах. Я видел двор. Видел множество мёртвых тел, и главное — я видел Мэй Лин, сидящую на ступенях с прижатой к боку рукой.

Повинуясь моему движению, крыло раскрылось веером, и я рухнул вертикально вниз. Десять шагов высоты. Пять. Три.

Ветер во мне подкатился под подошвы, смягчил удар. Я приземлился на колени и одним движением сорвал с плеч ремни Крыла. Оно отлетело в сторону, ткань захлопала, рама ударилась о камень и сложилась. Прости, старый друг, но сегодня я спешу. Ноги несли меня к Мэй Лин.

Увидев меня, она поднялась, опираясь на колонну. Левая рука прижата к боку — там расплывалось тёмное пятно, пропитавшее халат до самого края. В правой — короткий меч с кровью. У её ног лежал один из драконорождённых Советника, тот самый, кто помогал Лиань Жуйю и его ублюдкам убить наставника, и она забрала его жизнь.

Мэй Лин подняла на меня глаза.

— Целый, хвала великим драконам. Он должен был быть твоим, но я успела передать ему подарок от Хонга первой.

— Плевать, главное, что ты жива.

— Кремень внизу, он ведёт всех, кто остался на ногах. Ублюдков слишком много, а я, как видишь, сейчас не боец. Помоги ему.

— Ты ранена.

— Это всего лишь рана. Иди.

Она качнула головой, словно говоря: «Не теряй на меня время, у тебя есть задача».

Я повернулся и побежал к лестнице, а мне вслед летело:

— Да хранят тебя великие драконы, партнёр…

Лестница уходила вниз спиралью. Темнота, факелы и множество мёртвых тел на ступенях. Я бежал, перепрыгивая через две ступеньки. Эссенция Изнанки во мне гудела, говоря, что я иду туда, где полно непогребённых мертвых, о которых никто не позаботился.

На втором повороте — тело культиста. На третьем — два тела бойцов Канцелярии в чёрной форме. На четвёртом — раненый, ещё дышит, прислонился к стене, увидел меня, кивнул и закрыл глаза. Я не остановился, а он и не ждал. Если мы выиграем, то за ним обязательно вернутся, если нет — тогда и разговаривать не о чем. Снизу донёсся грохот.

Больше было похоже на удар тарана в ворота, только таран был каменный. Похоже на работу Кремня, а значит, старший ещё жив.

Коридор перед святилищем был полон хаоса боя.

Двенадцать культистов в чёрных халатах с серебром, лица под платками. Восемь бойцов Канцелярии. Кремень в центре, левая рука вывернута неестественно, но правая работала — он бил, отступал, бил, отступал. В коридоре было слишком узко для нормальной драки, и от этого она шла грязнее.

Между ним и дверью святилища четверо культистов держали проход. Дверь была массивная, окованная железом, с символами Матери Изменений по периметру. Закрыта изнутри.

Кремень увидел меня. Сверкнул зубами в жутком оскале. Боль для него была лишь фоном, чуть осложняющим задачу.

— Младший! Дверь!

Я понял задачу и без его слов, мгновенно меняя рисунок боя. Драконорождённые — это боги войны, мы сильнее и быстрее простых людей, и как бы ублюдки, служащие Искажению, ни пытались стать подобными нам, они лишь жалкая копия.

Прыжок вперёд — и с моих рук срываются два метательных ножа, разогнанные рукой, усиленной эссенцией. Один вошёл в горло ближайшего культиста по самую рукоять, второй — в висок второму. Кремень тут же ударил третьего земляным шипом снизу, насаживая его, как бабочку.

Какой-то глупец рванулся ко мне и умер, не поняв, что его убило.

— Дверь, старший! Остальные на мне!

Кремень шагнул к двери, и его раненая рука изменилась. Судя по течению эссенции, это был серебряный глиф изменения. По локоть — обычная плоть. От локтя — кость и плоть начали покрываться камнем. Сама его плоть превращалась в камень. Пальцы вытянулись, срослись попарно. На месте кисти выросла клешня. Серая, шероховатая, с режущими краями.

Кремень увидел моё лицо, оскалился ещё шире и отмахнулся новой рукой от культиста, разорвав его пополам.

— Что, младший? Удивляйся, удивляйся. Этот старший знает пару трюков.

Каменная клешня обрушилась на дверь.

Раз. Дверь треснула по центру.

Два. Половинки разъехались.

Три. Дверь вылетела наружу, в коридор. Створки сорвались с петель, как лист бумаги.

— Заходим! — крикнул Кремень.

Святилище встретило нас сине-зелёным светом.

Двенадцать алтарных огней по кругу. В центре — каменный алтарь. На алтаре — серебряная чаша с гравировкой змей.

Жрец в красном халате только что опустил чашу в руки Советника. И этот ублюдок пил.

Жадно, запрокинув голову. Эссенция Матери Изменений лилась ему в горло — сине-багровая, густая, живая. Я видел, как она исчезает в нём, как его горло работает, как кадык ходит вверх-вниз. И как по его телу начинает змеиться сила. От горла — вниз по груди, по рукам, по животу. Кожа под ритуальными знаками светилась изнутри. Знаки разгорались — раз, два, три, все двенадцать одновременно.

Он допил. Опустил чашу. Посмотрел на нас и засмеялся.

Низко, гортанно, и настолько странно, будто двое смеялись одновременно из одного горла. Глаза у него были чёрные, без зрачков, почти такие же, как у брата Ксу на арене.

— Опоздали, — сказал он своим жутким голосом. — Опоздали, слабаки. Теперь я стал…

Я не стал слушать его слова и тут же активировал паньгуаньби, наполненный эссенцией Изнанки. Кисть чиновника преисподней летела точно в горло, но Советник взмахнул рукой.

Огненная плеть из его ладони перехватила паньгуаньби в воздухе и просто испарила. Шаг за шагом я шёл и метал один за другим снаряды, чередуя Изнанку и ветер. Огненные плети ловили каждый из них. Расплавляли в полёте, превращали в нечто, напоминающее серебро, которое падало на каменный пол с лёгким звоном, как монеты в храмовую чашу.

У меня почти не осталось эссенции, а этот ублюдок лишь смеялся:

— Жалкие. Какие же вы все жалкие. За такую силу стоило заплатить этими людишками.

Кремень рядом со мной зарычал, словно дикий зверь, отдаваясь на волю какому-то странному ритуалу. Каменная клешня на его правой руке выросла ещё на ладонь длиннее. По всей правой руке от плеча пошёл камень, грудь покрылась серой бронёй. А потом он бросился на жреца.

Жрец поднял руки, формируя щит из сине-зелёного огня. Кремень прошёл сквозь щит, словно его и не было. Усиленные эссенцией земли пальцы схватили жреца за плечо, рванули вперёд, и тут он ударил правой клешнёй.

Клешня сомкнулась на жреце снизу вверх.

Сначала — на животе. Я услышал хруст. Жрец закричал высоко, по-женски.

Клешня сжалась.

Жрец перестал быть человеком. Стал двумя половинами, разорванными по диагонали. Верхняя часть — в правой клешне Кремня, нижняя упала на пол, ноги ещё дёргались несколько ударов сердца.

Кремень отбросил верхнюю половину в сторону. Та ударилась о стену, оставила длинный след крови, сползла на пол.

— Один, — выдохнул Кремень. И снова посмотрел на Советника.

Советник перестал смеяться. Кажется, старший сумел его достаточно впечатлить, и я этим воспользовался, рванув вперёд.

Я рванулся вперёд и, танцуя, ушёл от его атак. Он был силён, но ещё не успел сродниться со своей силой, и в этом был мой шанс. Верный нож вошёл в его живот, и я тут же рванул его вверх, вскрывая его брюхо, а второй рукой наносил всё новые и новые удары.

Воткнуть, провернуть, выдернуть — и снова вонзить. Прямо в грудь, чтобы лезвие скользнуло между рёбер, в его гнилое сердце.

Кровь брызнула мне в лицо. Сине-багровая, с запахом моря и серы одновременно. Я ударил ещё раз. Ещё. Шесть. Семь. Восемь раз я воткнул клинок в его грудь, живот, шею, лицо.

Он не падал, а его раны закрывались быстрее, чем я успевал наносить новые. Сине-багровая эссенция выливалась из них, обтекала края, сжимала их обратно. Печать Матери Изменений работала.

Советник схватил меня за горло. Левой рукой. Поднял меня так, будто я ничего не весил. Я почувствовал, как мои сапоги оторвались от пола. Эссенция шла от его ладони, и кожа у меня на горле зашипела, поджариваясь. Я бил его ножом в живот раз за разом, но это не помогало.

— Жалкий мальчишка, — прошипел он мне в лицо, и от его дыхания разило гнилью Искажения. — Теперь вы никто.

Кремень ударил его сзади каменной клешнёй.

Клешня вошла Советнику в спину. Вышла спереди, у моего плеча. Я увидел перед собой собственное отражение в окровавленном камне — широко открытые глаза, маска, кровь на лице.

Советник разжал левую руку, и я упал.

Каменная клешня вышла из его груди обратно, а рана закрылась практически мгновенно.

Кремень зарычал и ударил снова. Снова. Клешня входила и выходила. Каждый раз рана закрывалась. Камень не подходил. Огонь Матери Изменений топил камень, превращал в плавящуюся породу.

— Младший! — крикнул Кремень. — Я не возьму его! Уходи и найди способ убить ублюдка потом!

Я лежал на полу, полуоглушённый от удара и едва живой от перенапряжения. Горло горело. Левый глаз начинал слепнуть от полопавшихся сосудов. Дышать больно.

Наставник, прости, я не могу. Он слишком силён.

И тут же я словно услышал его голос:

— Разве я не учил тебя, что нет ничего страшнее кармы?

И тут я понял, что слышу. Слышу голоса. Голоса мёртвых, призывающих дать им свободу.

Тысячи мёртвых. Все те, кто за последние десять лет прошёл через таможню Облачного города, через корабли «Несущих Свет Солнца», через подвалы резиденции, через алтари Матери Изменений. Все те, чьи души Советник скормил культу, чтобы построить свою тропу к силе.

Они были здесь.

В стенах. В полу. В воздухе. В самом «Гнезде», которое было гнездом не Советника — а их.

Они ждали того, кто их освободит. Они ждали меня.

Я поднялся на колени.

Снял маску. Кровь из носа потекла свободнее — на губы, на подбородок, на пол. Левый глаз ослеп окончательно. Правый видел плохо, всё вокруг расплывалось.

Я положил обе ладони на каменный пол святилища. Плевать, что запрещено расходовать эссенцию Изнанки до предела. Хотите меня? Так получите.

— Именем Управления Защиты от Живых, — произнёс я беззвучно, — призываю заключённых, дарую вам свободу и право на месть.

Стены задрожали. И из стен начали выходить они.

Сначала по одному, по двое. Потом — десятками. Потом — сотнями. Тысячами. Святилище наполнилось полупрозрачными фигурами. Мужчины. Женщины. Дети. Старики. Все, кого Советник скормил Матери Изменений за годы своих злодеяний. Они были здесь, в стенах своей тюрьмы.

И я их выпустил.

Они увидели Советника и услышали моё разрешение. Тысячи нитей света метнулись к нему одновременно.

Советник попытался поднять руки, защититься от них, но всё это было бесполезно.

Они вошли в него.

Тысячи воль, каждая со своей памятью, со своей яростью, со своей утратой. Они разорвали его изнутри, и Советник раскрылся.

Сначала кожа треснула по всем швам. Потом мышцы. Потом кости. Я видел, как его грудная клетка раскрылась, как цветок, — рёбра ушли в стороны, лёгкие вырвало наружу. Голова отделилась от шеи, поднялась в воздух, рот всё ещё пытался что-то сказать.

Знаки на коже погасли. Все двенадцать. Один за другим.

Печать Матери Изменений не выдержала напора чужой воли. И когда последняя нить из тысяч ушла, Советник опустился на пол. Куча мяса, костей и крови, сложенный в жуткий цветок. Уже не человек, но всё ещё живой.

Я смотрел на ублюдка, как он лежал. И самое жуткое было то, что осталось от груди — поднималась и опускалась. Один глаз ещё работал. Он повернул голову ко мне.

— Я не умру, — прохрипел он сквозь кровь. — Она обещала мне. Это ничего не значит.

И после этих слов знаки на его коже снова начали разгораться. Едва уловимо, но разгораться.

Все демоны преисподней! Дай ему час — и он будет снова стоять. Дай ему день — и он будет снова смеяться.

Я не мог дать ему час, и я сам не мог стоять, как и Кремень, валяющийся рядом, а с его тела медленно осыпалась каменная крошка.

Мне нечего было ему противопоставить, и тогда я вспомнил. Спасибо тебе, наставник, даже в посмертии ты оберегаешь своих учеников.

Я полез в поясной кошель и достал маленькую медную флягу с гравировкой летучей мыши. Я отвинтил пробку и сделал большой глоток. Земляная эссенция прошла по горлу — тёплая, тяжёлая, как глоток густого мёда. Моё естество протестовало против самой далёкой от меня стихии, но мне было плевать на боль. Цель важнее.

Я встал. Советник смотрел на меня одним глазом. Шатаясь, я подошёл к нему и опустился на колено.

Положил правую руку ему на грудь. Кости его грудной клетки ещё не успели срастись. Рёбра торчали наружу. Я просунул руку внутрь — между третьим и четвёртым ребром, туда, где у человека под рукой бьётся сердце. Мои пальцы обхватили его сердце. Раз — и я его вырвал.

Сосуды лопнули с тугим звуком, как лопается верёвка под нагрузкой. Советник дёрнулся. Открыл рот и тут же закрыл, а знаки на его коже погасли окончательно, когда я выжег чистой эссенцией сердце, сжатое в моей ладони.

Я разжал пальцы, и с моей ладони спланировала горстка жирного чёрного пепла.

— За наставника, — произнёс я саднящим горлом. — За всех, кого ты убил. Да не упокоишься ты в мире.

Друзья, эта часть истории Фэн Лао закончена. Продолжу ли я ее? Если честно не знаю. Мне она нравится, но писать ее намного сложнее, а интереса читателей она вызывает меньше. Возможно я верну Фэн Лао в новой серии, которую можно будет читать как продолжение этой и как самостоятельное произведение. А сейчас я публикую историю и ставлю, что книга завершена, как и первая большая арка Фэн Лао