Мы подъехали к фабрике, когда солнце уже поднялось довольно высоко, но его лучи, пробивавшиеся сквозь плотную пелену облаков, не грели — только подсвечивали стены зданий тусклым, болезненным светом, и от этого вся территория казалась какой-то выцветшей, будто нарисованной акварелью на старой, выгоревшей бумаге. Я заглушил двигатель, и несколько секунд мы сидели молча, слушая, как ветер гуляет между строениями, как где-то далеко лает собака и как редкие капли дождя, начавшегося ещё ночью, всё ещё стучат по крыше машины, разбиваясь о металл мелкими, едва слышными ударами.

— Ты готов? — спросил Бродислав, и в его голосе прозвучала та особая, тяжелая усталость, которая бывает у людей, проведших бессонную ночь за работой.

— Готов, — ответил я и открыл дверцу.

Воздух снаружи оказался влажным и холодным, с противной, пробирающей до костей сыростью, которая бывает только глубокой осенью, когда земля уже промёрзла, но снег ещё не выпал. Впрочем, здесь снега — редкость. Я глубоко вдохнул, чувствуя, как запах мокрой листвы и машинного масла заполняет лёгкие, и направился к входу на фабрику, за мной, тяжело ступая по размокшей гравийной дорожке, шёл Бродислав.

Олег встретил нас уже на пороге — он выбежал из цеха, бледный, взволнованный, с растрёпанными волосами и красными, воспалёнными глазами, будто не спал всю ночь, а может быть, и не одну. Его руки, когда он протягивал их к контейнеру с паучком, чуть заметно дрожали, и я заметил, как побелели его костяшки, когда он сжал края металлического ящика.

— Жив? — спросил он, и в его голосе прозвучало столько надежды и страха одновременно, что я невольно задержал ответ на секунду.

— Жив, — сказал я, и он выдохнул — шумно, облегчённо, будто только что узнал, что его собственный ребёнок выжил после тяжёлой болезни.

Мы занесли контейнер в цех, и Олег сразу же принялся за дело — открыл крышку, проверил клапаны, осмотрел систему жизнеобеспечения, которая за время отсутствия паучка никуда не делась, но всё равно требовала контроля. Паучок, сидевший в углу контейнера, выглядел плохо — он был бледным, вялым, почти не двигался, и только его чёрные, блестящие глаза смотрели на нас с тем особенным, почти человеческим выражением, которое я видел у животных, переживших сильный стресс.

— Ещё пара дней без еды — и мы бы его не спасли, — сказал Олег, доставая из шкафа коробку со специальным составом и начиная готовить корм для паучка. Его движения были быстрыми, уверенными, будто он делал это сотни раз, хотя на самом деле прошло всего несколько недель с тех пор, как он начал работать с этим монстром. — Истощён, напуган, но живой, и это главное. Он же изнаночная живность. Ему подпитка макрами и магией нужна как воздух, если не сильнее.

Он поднёс к контейнеру небольшую колбу с питательной жидкостью, и паучок, почувствовав знакомый запах, ожил — зашевелил лапками, выпустил слабую, едва заметную струйку яда на стекло и начал есть, жадно припадая к кормушке. Олег смотрел на него с таким выражением, будто присутствовал при рождении собственного ребёнка, и его лицо, обычно такое серьёзное и сосредоточенное, сейчас было мягким, почти нежным.

— Спасибо, ваше благородие, — сказал он, поворачиваясь ко мне, и в его голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная благодарность, что я почувствовал себя неловко. — Если бы не вы…

— Если бы не я, — перебил я, — этого бы не случилось. Я должен был предусмотреть. Не предусмотрел. Теперь исправляю.

Олег хотел возразить, но я поднял руку, и он замолчал.

— Охрану усилим, — сказал Бродислав, стоявший у двери и наблюдавший за происходящим. — В два раза. Никто больше не подойдёт.

— Поставь людей из тех, кому доверяешь, — сказал я, поворачиваясь к нему. — И проверь всех, кто был в ту смену. Кто-то слил информацию, и я хочу знать, кто.

Он кивнул, и в его глазах мелькнула та холодная, жестокая решимость, которую я видел у него перед боем.

— Сделаю, — сказал он и вышел.

В Россомахино мы въехали, когда солнце уже поднялось выше, и его лучи, наконец, пробились сквозь облака, осветив крыши домов, и трубы фабрики золотистым, почти праздничным светом. Деревня жила своей жизнью — на улицах было многолюдно, и этот шум, привычный и успокаивающий, напомнил мне, что мир не рухнул, что жизнь продолжается, несмотря на все неприятности.

У ворот административного здания стояло несколько телег, гружённых стройматериалами, и я заметил, как рабочие, переругиваясь и смеясь, разгружают доски и брёвна, складывая их в аккуратные штабеля у забора. Откуда-то доносился стук топоров, скрип пил, и в этом шуме, таком обыденном и привычном, было что-то успокаивающее, будто сама деревня говорила мне: «Всё хорошо, барин, мы справимся».

Иван был у крыльца — он стоял, прислонившись к перилам. Увидев нашу машину, он спустился навстречу, и его огромная, мощная фигура, загораживавшая полнеба, казалась особенно внушительной на фоне невысоких построек.

— Ваше благородие, — он поклонился, но тут же выпрямился, не в силах скрыть улыбку. — А мы уж думали, вы задержитесь. Василий сказал, что вы вчера поздно вернулись, я и не стал беспокоить.

— Правильно сделал, — ответил я, протягивая ему руку. — Заходи, есть разговор.

Мы прошли в кабинет, и я сел в своё кресло, чувствуя, как усталость, накопленная за последние дни, понемногу отпускает — может быть, потому что я был в своей деревне, среди своих людей, и мог позволить себе расслабиться. Иван устроился напротив, и его огромные ладони, обычно сжимавшие кузнечный молот или топор, сейчас аккуратно перебирали какие-то бумаги, разложенные на столе.

— Докладывай, — сказал я.

Он начал рассказывать — быстро, но без суеты, перечисляя цифры, имена, даты, и я слушал его, иногда кивая, иногда переспрашивая, и чувствовал, как внутри поднимается удовлетворение. Новые дома сданы, переселенцы въезжают, спиртозавод работает на полную мощность, люди довольны — всё, что я задумал, начинало приносить плоды.

— Кальвадос купцы расхватали до окончания настаивания, — говорил Иван, и его голос, обычно хриплый и грубый, сейчас звучал почти гордо. — Деньги на счетах, я уж и не знаю, куда их девать. Антон Антонович говорит, что нужно вкладывать в расширение, но я думаю — может, людям зарплаты поднять?

— Подними, — сказал я. — И стройку продолжай. Люди идут? Пусть идут. Место всем найдётся. Необычные личности приходили?

Иван прекрасно понял, что я имел ввиду, но только грустно покачал головой, отвечая на мой вопрос.

Он кивнул, записал что-то в свой блокнот, и я заметил, как его лицо, обычно суровое, стало мягче, почти счастливым.

— Ещё Вероника Сергеевна просила зайти, если увижу вас, — добавил он. — Говорит, учебники нужны новые, старые совсем износились.

— Заедем к ней, — ответил я.

Спиртозавод встретил нас запахом дрожжей и бродящих яблок — этот запах, густой и сладковатый, витал над всей территорией, смешиваясь с ароматом мокрой древесины и дыма из труб. Здание, которое ещё недавно было только на чертежах, теперь гудело, как огромный живой организм — работали станки, переливались по трубам жидкости, переругивались рабочие, и в этом шуме было что-то завораживающее, почти гипнотическое.

Олег уже был на здесь — он стоял у новых бочек, в которых созревала первая партия кальвадоса, и что-то записывал в потрёпанный блокнот, время от времени отрываясь, чтобы проверить показания на манометрах. Увидев нас, он расплылся в улыбке и жестом пригласил подойти.

— Ваше благородие, попробуйте, — сказал он, открывая кран на одной из бочек и наливая в небольшую стеклянную мензурку янтарную, переливающуюся на свету жидкость. — Первая партия уже практически готова, через неделю можно разливать. Я рецепт доработал, теперь вкус мягче, аромат богаче, сам пробовал.

Я взял мензурку, поднёс к носу, вдохнул. Пахло яблоками, дубом и чем-то ещё — может быть, карамелью, а может быть, дымом. Я сделал маленький глоток, и тепло разлилось по горлу, оставляя послевкусие, которое хотелось растянуть, насладиться, запомнить.

— Хорошо, — сказал я, возвращая мензурку. — Молодец, Олег. Продолжай в том же духе.

Он просиял и начал объяснять, что ещё можно улучшить — какие сорта яблок лучше использовать, как изменить температурный режим, как ускорить выдержку. Я слушал вполуха, кивал, но мысли мои были уже далеко — в школе Вероники, где ждали новые учебники, и в форте, где меня ждала Алиса.

Мы подъехали к школе, когда уроки уже начались, и из распахнутых окон доносились детские голоса — кто-то читал стихи, кто-то отвечал у доски, кто-то спорил о чём-то с учительницей, и в этом шуме, таком живом и весёлом, было что-то, что напоминало мне, ради чего всё это делается. Ради того, чтобы эти дети росли не в землянках, а в тепле, не боялись завтрашнего дня, учились, играли, спорили, мечтали.

Я зашёл в здание и на минуту задержался в коридоре, слушая, как эхо разносит голоса. Пахло мелом, деревом и чем-то ещё — тем особым, неуловимым запахом, который бывает только в школах, где дети учатся, смеются, растут.

Вероника сидела за учительским столом, проверяя тетради, и её лицо, обычно бледное и напряжённое, сейчас было спокойным, почти умиротворённым. Она писала красными чернилами на полях, что-то исправляла, и её рука двигалась быстро, уверенно, будто она делала это всю жизнь, хотя на самом деле прошло всего несколько месяцев с тех пор, как она впервые взяла в руки учительскую указку.

Увидев меня, она подняла голову, и в её глазах мелькнуло удивление, смешанное с радостью.

— Андрей! — она встала, поправляя платье, и я заметил, как она волнуется — её пальцы чуть заметно дрожали, когда она убирала выбившуюся прядь волос за ухо. — Я не ждала вас сегодня, простите.

— Решил заехать, — я сел на первую парту — ту самую, за которой обычно сидел, когда приходил в школу, — и она опустилась на стул напротив. — Как дела?

— Хорошо, — она улыбнулась, и в этой улыбке не было прежней робости, только тихая, спокойная уверенность. — Дети стараются. Младшие уже читают по слогам, старшие пишут диктанты. Мы даже поставили маленький спектакль на прошлой неделе — про Росса и его слуг. Родители пришли, хлопали, дети были счастливы.

— А вы? — спросил я. — Вы счастливы?

Она посмотрела на меня, и я увидел в её глазах то, чего не видел раньше — не благодарность, не надежду, а что-то другое, более глубокое и тёплое. Покой, может быть. Или обретённый смысл.

— Да, — сказала она тихо, кивнув своим мыслям. — Я счастлива.

Мы поговорили ещё немного о школе, о детях, о планах на зиму, и я обещал, что новые учебники привезут на следующей неделе.

— И ещё, — добавил я, вставая, — если что-то понадобится — сразу говорите. Не стесняйтесь. И лучше напрямую Тонтонычу.

— Хорошо, — она кивнула. — Спасибо, господин.

Я вышел из школы и сел в машину. Бродислав уже ждал меня, и в его глазах читался немой вопрос: «Куда дальше?». Интересно, почему он не пошёл со мной? Всё ещё не хочет афишировать свои с Вероникой отношения? Хотя, в отношении детей, возможно, это и оправдано.

— А поехали в форт? — сказал я. — К Алисе и команде хоть заскочу.

Дорога в форт заняла не больше получаса, но мне показалось, что мы ехали целую вечность — может быть, потому что мысли мои были заняты предстоящей встречей, а может быть, потому что осенняя дорога, размытая дождями и усеянная опавшей листвой, требовала постоянного внимания и не позволяла расслабиться ни на секунду. Бродислав молчал, глядя на мелькающие за окном голые деревья, и только иногда подавал голос, когда нужно было предупредить о яме или крутом повороте.

Кстати, мы уже вполне комфортно ездили за рулём, без водителя. И я, и брат. И наше окружение даже перестало крутить у виска с мыслями, что господа благородия чудить изволят.

Форт встретил нас привычным шумом — на площадке перед воротами несколько команд охотников готовились к выходу на изнанку, перекрикиваясь и смеясь, и их голоса, такие живые и непосредственные, напомнили мне, что жизнь здесь идёт своим чередом, независимо от моих проблем. Кто-то проверял оружие, кто-то пересчитывал макры, кто-то просто курил, прислонившись к стене, и в этом обыденном, почти рутинном занятии было что-то успокаивающее.

Я оставил машину у входа и направился к нашему кабаку, где, по словам Бродислава, должна была быть Алиса. Он остался. У него были свои дела на фабрике, и я не стал его задерживать.

Алису после некоторых блужданий и вопросов я нашёл на тренировочной площадке за казармами — она стояла в центре, с мечом в руке, и отрабатывала какую-то сложную связку ударов, двигаясь с той особенной, хищной грацией, которую я так любил в ней. Её волосы, собранные в высокий хвост, развевались на ветру, на щеках горел румянец, и каждый выпад, каждый удар, каждая подсечка были точными, выверенными, почти идеальными.

Увидев меня, она опустила меч и улыбнулась улыбкой, от которой у меня всякий раз теплело на душе, и я чувствовал, как напряжение, сжимавшее грудь последние сутки, начинает понемногу отпускать.

— О, герой пожаловал! — она подошла ко мне, и я заметил, что она тяжело дышит — видимо, тренировалась уже давно, не жалея себя. — Я слышала, ты сегодня отличился.

— Слухи преувеличены, — ответил я, обнимая её.

— Сомневаюсь, — она отстранилась, заглянула мне в глаза и недоверчиво хмыкнула. — Ты выглядишь уставшим. Не спал?

— Спал, — соврал я, и она укоризненно покачала головой, но спорить не стала.

— Ладно, — она взяла меня за руку и потянула к скамейке, стоявшей у стены казармы. — Садись, рассказывай. Как паучок? Как деревня? Как там Вероника?

Я сел рядом, и она опустилась на скамейку, прислонившись плечом к моему плечу, и в этом простом, почти бытовом жесте было столько тепла и доверия, что я почувствовал, как во рту пересохло, будто я не пил несколько часов.

— Паучок в порядке, — сказал я, глядя на площадку, где несколько охотников из её команды отрабатывали удары по манекенам. — Олег его выходил, уже ест, уже шевелится. Деревня живёт, строятся новые дома, переселенцы идут. Вероника просила учебники, я обещал привезти на неделе.

— Хорошо, — она кивнула, и в её голосе прозвучало удовлетворение. — А ты? Ты как?

— Я нормально, — ответил я, и она снова покачала головой.

— Нормально — это когда ты спишь по ночам и не лезешь в драку с боевиками на заброшенной лесопилке, — сказала она. — Ты не нормально, Андрей. Ты на взводе. И я тебя понимаю.

Она замолчала на секунду, потом взяла мою руку и сжала её — не сильно, но крепко, будто хотела передать мне часть своей силы.

— Знаешь что? — сказала она. — Давай сходим на изнанку. Разомнёмся. Без твоих монстров, без эпических червей и крабов, просто так, для души. Как в старые добрые времена.

— Ты же только что с охоты вернулась, — сказал я.

— И что? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько вызова, что я невольно улыбнулся. — Я никогда не отказываюсь от возможности побыть с тобой на изнанке. А команда без меня не пропадёт, Илья справится.

— А Кубок? — спросил я.

— Кубок тоже подождёт, — ответила она, и её голос стал твёрже, будто она не обсуждала, а утверждала факт. — А тебе нужно отвлечься, я же вижу. В общем, командир, у тебя минута на сборы, время пошло!

Я улыбнулся этой непосредственности. Всё-таки не зря я её люблю.

— И не спорь, — сказала она. — Идём. Я знаю один хороший маршрут — простой, денежный, без сюрпризов.

Я вздохнул, но кивнул.

— Хорошо.

Мы собрались быстро — оружие, лёгкие рюкзаки, макры на всякий случай, пара артефактов для экстренной связи. Команда Алисы, узнав, что я иду с ними, радостно загудела, и кто-то даже крикнул: «Командир возвращается!»

Илья подошёл ко мне, хлопнул по плечу и сказал:

— Ну наконец-то, а то мы без тебя скучаем. Алиса всё время ноет, что без тебя не то.

— Я не ною, — возмутилась Алиса, но я заметил, как она покраснела.

— Конечно, не ноешь, — усмехнулся Илья и отошёл.

Переход на первый уровень изнанки занял секунду — мир вывернулся наизнанку, потемнел, потом снова засветился тусклым, ровным светом, и мы оказались в знакомом, до боли родном коридоре с серыми стенами и редкими жёлтыми прожилками. Пахло камнем, сыростью и чем-то ещё.

Алиса повела нас по своему маршруту — простому, надёжному, без сюрпризов. Она шла впереди, уверенно и быстро, и я заметил, как она изменилась за последние месяцы: движения стали более экономными, дыхание — ровным, взгляд — цепким. Она чувствовала изнанку, как чувствуют её только опытные охотники, и это знание передавалось остальным, заставляя их двигаться в одном ритме, дышать в одном темпе, думать в одном направлении.

Первыми нам попались саблезубые кролики — небольшая стая, штук десять, выскочившая из-за поворота с такой внезапностью, что даже я на секунду замер. Но Алиса не растерялась — она дала команду, и Ольга, их маг огня, накрыла стаю стеной пламени, а остальные добили тех, кто попытался прорваться.

— Хорошо, — сказал я, когда всё кончилось, и Алиса посмотрела на меня с вызовом.

— Я же говорила — мы без тебя не пропадём, — сказала она.

— Вижу, — ответил я. — С них трофеи-то хоть есть?

Илюха ухмыльнулся и демонстративно, с оттяжкой, срезал с одного трупика яички.

— Трофеи только с самцов, но алхимики выкупают их довольно дорого, они из него зелье мужской силы делают.

Потом были ещё ящеры — небольшие, размером с собаку, но агрессивные и быстрые, и я успел заметить, как Илья, обычно спокойный и рассудительный, с каким-то остервенением рубил их мечом, будто вымещая на них всю свою накопившуюся злость. Алиса прикрывала его, работая парой, и в их движениях была та слаженность, которая приходит только после долгих месяцев совместных тренировок.

Я почти не вмешивался — только иногда подсказывал, иногда прикрывал, иногда поправлял. Мне нравилось смотреть на них со стороны, видеть, как они выросли, как стали сильнее, как научились доверять друг другу.

— Ты чего такой задумчивый? — спросила Алиса, когда мы остановились на привал.

— Так, — ответил я, глядя на потолок пещеры, где тускло мерцали золотистые прожилки. — Думаю о разном.

— О чём, например?

— О том, что вы без меня справляетесь, — сказал я. — И мне это нравится.

Она посмотрела на меня, и в её глазах мелькнуло что-то, похожее на удивление, смешанное с теплом.

— Справляемся, — сказала она. — Но без тебя скучно.

Охота продолжалась ещё часа два — мы нашли ещё несколько стай кроликов, пару каменных ящеров и даже одного саблезубого тушканчика, который пытался убежать, но был настигнут арбалетным болтом. Добычи набрали прилично. Шкуры, когти, зубы, несколько макров второго уровня, и, когда мы выходили к переходу, я чувствовал приятную усталость, которая бывает только после хорошей, честной работы.

В особняк мы вернулись уже затемно — небо над деревней было тёмным, беззвёздным, и только редкие огни в окнах разгоняли тьму, создавая уютное, почти домашнее ощущение. Алиса шла рядом со мной, и я чувствовал, как её плечо касается моего плеча, и в этом прикосновении было столько тепла и покоя, что я почти забыл о событиях последних дней.

Василий встретил нас на крыльце, и вид у него был такой, будто он уже знал, что мы вернулись, задолго до того, как машина остановилась у ворот. Он молча принял у меня куртку, молча повесил её в прихожей, и только потом сказал:

— Ужин готов, ваше благородие. Арина Алексеевна с Лилией Сергеевной уже в столовой. Вероника Сергеевна тоже здесь, помогала накрывать.

— Хорошо, Василий, — сказал я. — Спасибо.

Он кивнул и ушёл на кухню, а мы с Алисой прошли в столовую.

За столом действительно собрались все свои — Арина, разрумянившаяся и весёлая, что-то рассказывала Лиле, а та слушала её с той особенной, снисходительной улыбкой, которая появлялась у неё, когда она была в хорошем настроении. Вероника сидела рядом с пустующим стулом — я заметил, что она то и дело поглядывает на дверь, и понял, кого она ждёт.

— А где Бродислав? — спросил я, садясь на своё место.

— На фабрике, — ответила Арина. — Сказал, что придёт позже. У него там какие-то дела с охраной.

Я кивнул и заметил, как Вероника опустила глаза, будто её уличили в чём-то нехорошем.

Ужин прошёл тепло и спокойно — Арина шутила, Лиля улыбалась, Вероника рассказывала о школе, о детях, о том, как они нарисовали её портрет мелом на доске. «Нос кривой, глаза разные, но они старались», — говорила она, и все смеялись.

Алиса сидела рядом со мной, и я чувствовал, как её рука иногда касается моей, и в этих прикосновениях было столько молчаливой поддержки, что я почти забыл о словах.

Бродислав появился, когда мы уже заканчивали ужин — он был уставшим, с красными от недосыпа глазами, но держался бодро. Он сел рядом с Вероникой, и я заметил, как их взгляды встретились на секунду — не больше, но Вероника снова опустила глаза, а Бродислав чуть заметно улыбнулся.

Арина заметила это, но, к моему удивлению, ничего не сказала — только подняла бровь и сделала вид, что не заметила.

Поздно вечером, когда все разошлись по комнатам, мы с Алисой остались вдвоём. Мы сидели на кровати, обнявшись, и я чувствовал, как её дыхание, ровное и спокойное, успокаивает меня, как тепло её тела согревает, как её присутствие наполняет комнату чем-то уютным, почти домашним.

— Ты не обязан всё тащить на себе, — сказала она, не открывая глаз. — У тебя есть мы.

Я гладил её по волосам, и они, мягкие и шелковистые, скользили между моими пальцами, и я думал о том, как много она значит для меня.

— Знаю, — ответил я.

— Тогда почему не просишь о помощи?

— Потому что боюсь за вас.

— А мы боимся за тебя, — она подняла голову и посмотрела мне в глаза. — Пообещай, что будешь осторожнее.

Вместо ответа я повалил её на простынь.

Утро следующего дня выдалось хмурым и. Алиса ещё спала, раскинувшись на кровати, и я не стал её будить — осторожно выбрался из-под одеяла, оделся и вышел на крыльцо.

Воздух был влажным и свежим, пахло мокрой листвой и дымом из печей, и в этом запахе было что-то знакомое, почти родное.

Василий уже хлопотал на кухне, но я не стал заходить — стоял на крыльце, глядя на деревню, которая просыпалась, и думал о том, что сегодня будет новый день, новые дела, новые заботы.

В этот момент со стороны фабрики подъехал автомобиль, и из него вышел Бродислав — хмурый, невыспавшийся, с какими-то бумагами в руках.

— Брат, — сказал он, подходя ко мне. — Я тут кое-что выяснил.

— Что? — спросил я.

— Те похитители, что паучка забрали — они не одни работали, — он развернул бумаги, и я увидел на них какие-то схемы, имена, адреса. — Следы ведут в Ейск, к торговой гильдии «Чёрный ворон». Это серьёзные люди, Андрей. И у них там есть кто-то из наших.

— Кто? — спросил я.

— Пока не знаю, — он покачал головой. — Но узнаю. Я не успокоюсь, пока не найду.

Я смотрел на него, и в его глазах я видел ту же холодную, жестокую решимость, которая была у меня самого.

— Ищи, — сказал я. — Если нужна будет помощь — скажи.

— Договорились, брат, — он хмыкнул и ушёл в дом.