Хотелось пить. Просто до невозможности, как с самого жестокого похмелья. Подташнивало, в голове туман. Неужели преисполнился-таки духом старого Волконского, решил возобновить традицию?

А, нет. О причинах моего положения резко напомнила боль в боку и бедре. Притупленная, правда, но все равно значительная.

Я с усилием разлепил веки, уставившись в размытый белый потолок. Неплохое начало.

Попытался осмотреться, но даже на движение головы проклятый бок отзывался болью. Да что ж за мать твою… Казалось бы, каким хреном движение головы относится к дырке на животе, а вот нет. Еще как относилось.

Соображалка тоже особо не слушалась. Даже на то, чтобы окончательно понять, где я и что я, понадобилось время. Не знаю, чем в этом мире накачивали подранков вроде меня, но точно чем-то забористым.

Но если бы не оно — было бы мне куда больнее, я полагаю, так что жалоб писать не собирался.

Больница, палата. Похоже, одиночная. Похоже, не простая всякая, а вполне себе пристойная. Князь похлопотал? Или у них тут любого смертного настолько хорошо обслуживали? Первое мне было бы неприятно. Могли б и в простую палату кинуть, с меня бы корона не слетела.

Клонило в сон, хотя дрых я, похоже, и так очень долго. Вспоминая, как меня покоцал долбанный Игнат… Повезло, что вообще проснулся.

Я закрыл глаза обратно. Что на веки смотреть, что на потолок — все одно, а по сторонам головой мотать не хотелось, слишком уж больно.

Игнат. Я ведь его прикончил. Ни про одного другого кретина не было уверенности, каждый мог выжить. А этот? Точно нет.

Говорят, убийство меняет. Оседает в душе, спать не дает по ночам. А я особых изменений не ощущал, признаюсь честно. Может, такой я хреновый человек в глубине своей души, а может, оно еще догонит. Но сейчас ни сожалений, ни жалости не испытывал. Игнат был убийца и выродок, мир без него стал немного чище, и он знал на что шел, а если не знал — то сам себе злобный Буратино. Боевая ситуация, либо он, либо я. Конец истории.

Тело снова собиралось отрубиться, и я этому не противился. Все равно делать было нечего, состояние — такое себе, так почему бы и не поспать. Заслужил же.

Неизвестное время спустя я проснулся снова. Потом проснулся опять, потом еще раз. Такое вот разнообразие активностей продолжалось еще несколько дней.

Жить становилось лучше, жить становилось веселее. В голове прояснялось, а болело меньше. Быстрее, чем я ожидал — видимо, магическая медицина позволяла ускорить процесс. Хорошо. Овощевание в больнице в списке моих любимых занятий далеко не на первых местах.

Я осмотрелся — это занятие теперь было терпимым. На тумбочке возле кровати обнаружил следы присутствия моих ребят. Значит, посетителей уже пускали, но я их визиты бесцеремонно проспал.

Пакет с несколькими апельсинами, неумирающая классика. К нему была скотчем приклеена записка. По почерку предельно ясно, от кого. Ровные, больше печатные буквы инженера. «Дмитрий Сергеевич, поправляйтесь! Без вас в лаборатории скучно!» Рядом с апельсинами — пачка чая в пакетиках и коробка печенья. От того же отправителя, надо думать.

Кроме них — термос. Я догадывался, что там и от кого. К ручке термоса была привязана ленточкой еще одна записка: «Чтобы вы быстрее набирались сил. С уважением и наилучшими пожеланиями, Мария Ивановна». Отлично, я скучал по ее кофейку.

Третий подарок, предположительно, съедобным не был. Трость. Элегантная, из черного отполированного дерева. Она заканчивалась тяжелым, литым серебряным набалдашником в виде оскаленной головы волка. Без записки. Но я и так знал, от кого она.

От Милорадовича, само собой. Стильно. И практично, учитывая состояние моей ноги. Намек, чтобы скорее становился на ноги и возвращался в строй. А волк… Ну да, Волконский же. Знал бы он еще мою настоящую фамилию… В самую точку попал, ничего не скажешь.

Я перевел взгляд с трости обратно на тумбочку. Илья, Мария, князь… Все отметились.

А от Василисы — ничего.

Ну, оно и понятно. Кто бы стал носить апельсинки человеку, которого презирает? Наверняка она все еще считала меня якшавшимся с бандитами мудаком, вряд ли Милорадович тратил время на рассказы о моей деятельности.

Потом я перевел взгляд на дверной проем. И осознал свою ошибку.

Василиса и правда не принесла подарков, она была тут собственной персоной. Стояла на пороге палаты, скрестив руки на груди, смотрела на меня. Только не как обычно, не было в этом взгляде привычного холода.

Был гнев.

— Волконский, ты идиот! — выпалила она.

Ага. Значит, князь все-таки рассказал. Отбелил мою репутацию.

— И вам доброе утро, Василиса Дмитриевна, — ответил я, невозмутимо ухмыляясь.

— Все это время ты… ты… — она поджала губы, стиснула кулаки. — Я про тебя такие вещи думала… Считала… А ты…

Вот оно. Наконец-то. Ну, пускай выскажет все, что накопилось. Это полезно.

— И правильно думали, — сказал я спокойно, почти равнодушно. — Считали так, как и нужно было считать.

Это словно подлило масла в огонь. Ее лицо вспыхнуло.

— Тебя могли убить! — она повысила голос, и в нем зазвенели слезы, которые она отчаянно сдерживала. — Застрелить, как собаку, в каком-нибудь подвале!

— Знаю, — ответил я, не меняя интонации.

— Могли пытать! Ломать кости, жечь, выворачивать суставы!

— Знаю.

— Я считала тебя ублюдком! — почти выкрикнула она, и в этих словах была вся боль последних месяцев. — Таким же, как всегда! Хуже! Я ненавидела тебя больше прежнего! Проклинала каждый день!

— Знаю, — повторил я в третий раз, и это мое спокойствие, казалось, окончательно сломало ее ярость.

Она стояла, тяжело дыша, как после долгого бега. Ярость иссякла так же внезапно, как и накрыла, оставив за собой пустоту. На смену пришла растерянность — глубокая, почти детская обида. Плечи поникли, руки бессильно опустились. Она медленно опустилась на стул у моей кровати, будто вдруг обнаружила, что ноги больше не держат.

— Так почему ты молчал? — спросила она тихо, почти шепотом. Голос звучал так, словно она боялась услышать ответ. — Почему не сказал нам? Почему не сказал мне?

Вот она, суть. «Почему не сказал мне?» Не им, не другим — мне. Значит, все-таки что-то было. Или кажется, что было.

Я посмотрел ей прямо в глаза — те самые глаза, которые столько раз сверлили меня взглядом, полным презрения и разочарования.

— Для вашей же безопасности, Василиса Дмитриевна, — сказал я, вкладывая в слова всю серьезность, на которую был способен. — Если бы вы знали — на ваших спинах была бы мишень. Каждый ваш взгляд, каждое слово выдавали бы правду. А я же эгоист, — добавил я с привычной усмешкой. — Когда это Волконский любил делиться, скажите на милость? Сколько бы ножей ни было — все мои, никому не отдам.

Она смотрела на меня, хмурилась, явно пытаясь переварить мои слова. Плотно сжимала губы, стараясь сохранить свое обычное, строгое выражение лица — то самое, которое я знал наизусть. Но что-то в моих словах, в этой нелепой попытке оправдать собственную скрытность через «эгоизм», сломало ее серьезность.

И она рассмеялась.

Не громко — тихо, почти беззвучно, как будто смех вырывался против ее воли. Но плечи затряслись, выдавая ее. Она быстро закрыла лицо руками, пытаясь сдержать этот неуместный, абсурдный смех, который смешивался со слезами облегчения. Смех от того, что весь тот тяжелый, давящий груз подозрений и ненависти, который она несла все эти месяцы, наконец-то рухнул. Смех от моего идиотского «эгоизма», от абсурдности всей ситуации.

Вот и хорошо. Пусть смеется. Давно пора.

Успокоившись и вытерев глаза тыльной стороной ладони, она молча протянула руку к тумбочке и взяла лежавший там апельсин. Начала чистить его медленно, аккуратно, методично — снимая кожуру одной длинной, непрерывной лентой. Пальцы работали автоматически, а взгляд был устремлен куда-то в сторону, будто она обдумывала что-то важное.

Я молчал, не решаясь нарушить эту тишину. В этом молчании, было больше понимания и принятия, чем в любых словах, которые мы могли бы произнести.

Это было тихое примирение, как стук осеннего дождя по опавшей листве. И от этого самое настоящее.

* * *

Кабинет министра Магических Ресурсов Российской Империи располагался на верхнем этаже высотки в центре столицы. Окна в пол открывали вид на ночной город, залитый огнями, но графа Александра Николаевича Салтыкова пейзаж сейчас не занимал.

Он сидел за массивным столом из карельской березы, и единственным источником света в помещении была настольная лампа под зеленым абажуром. Перед графом лежал отчет с занятной информацией.

«Проект „Циклон“. Результаты полевых испытаний в Каменограде».

Салтыков перевернул страницу. Графики эффективности, схемы распределения потоков, восторженные отзывы местной прессы, подшитые к делу. Любопытно. Крайне любопытно.

Обычно из провинции приходили лишь просьбы о дотациях да жалобы на изношенное оборудование. Каменоград в этом списке стоял особняком — умирающий город, черная дыра, куда утекали бюджетные средства без малейшей надежды на возврат. Граф давно подумывал о том, чтобы начать процедуру консервации города, расселения жителей и закрытия этого убыточного проекта.

И тут — такое.

Технология, позволяющая реанимировать безнадежно забитые магические каналы без их дорогостоящей замены. Дешево, сердито и, судя по цифрам, эффективно.

Граф откинулся в кресле, постукивая пальцем по плотной бумаге отчета. Это был успех. И не важно, что придумал это какой-то местечковый чиновник. Важно то, что это произошло в его ведомстве.

На грядущем докладе у Императора он сможет преподнести это как результат собственной дальновидной кадровой политики и мудрого распределения ресурсов. «Инновации в регионах», «поддержка инициатив на местах». Звучит солидно. Это укрепит его позиции, позволит выбить дополнительное финансирование, которое можно будет пустить на… более интересные проекты.

Фамилия в отчете мелькала знакомая, хоть и неожиданная в данном контексте. Волконский. Дмитрий Сергеевич Волконский.

Граф прикрыл глаза, вызывая в памяти образ. Род Волконских… Древний, но обедневший и потерявший влияние. Отец этого Дмитрия был занозой в заднице — слишком честный, слишком принципиальный. Плохо кончил. Сын же, по донесениям, звезд с неба не хватал, сидел тихо, не отсвечивал, в меру воровал. Идеальный винтик системы.

И вдруг такой прорыв. Инициатива, техническая смекалка, организаторский талант. Внезапное преображение.

— Ваше Сиятельство, — негромкий голос от двери прервал его размышления.

Салтыков открыл глаза. У дверей стоял его личный помощник, человек без имени и прошлого, но с набором компетенций, делающих его незаменимым.

— Говори.

— Срочное донесение из Каменограда. По линии вашей личной безопасности.

Граф чуть нахмурился. Личная безопасность в такой дыре? Ах да. Схема с кристаллами.

— Слушаю.

— Гаврилов взят, — коротко сообщил помощник. — Вместе с начальником охраны и ключевыми людьми. Операцию провели люди князя Милорадовича при личном участии Дмитрия Волконского.

Салтыков не изменился в лице, лишь уголок губ дернулся в усмешке.

— Вот как? Милорадович решил тряхнуть стариной?

— Так точно. Гаврилова взяли на попытке организации покушения. На самого князя.

Граф хмыкнул. Покушение на Милорадовича. Глупо. Гаврилов, раздувшийся от собственной важности индюк, всегда отличался отсутствием чувства меры.

— Есть осложнения, Ваше Сиятельство, — продолжил помощник, подходя ближе и кладя на стол тонкую папку. — Гаврилов… много говорил. Есть записи. И показания. Они указывают наверх.

Салтыков взял папку, но открывать не стал.

— Насколько наверх?

— На самое имя, Ваше Сиятельство. Гаврилов прямым текстом ссылался на вас как на заказчика. Утверждал, что действует по вашему личному распоряжению. Волконский все это зафиксировал.

В кабинете повисла пауза. Граф смотрел на папку, словно на ядовитое насекомое.

Гаврилов. Он даже с трудом вспомнил его лицо. Мелкий, жадный человечек, которого поставили присматривать за потоками в умирающем регионе. Расходный материал. И этот идиот решил прикрыться именем министра, чтобы придать веса своим жалким амбициям?

— И что именно у них есть? — спокойно спросил Салтыков. — Кроме слов перепуанного бандита и записи разговора в бане?

— Документов с вашей подписью нет. Магических следов нет. Прямых приказов не обнаружено. Вся цепочка идет через посредников четвертого уровня.

— Разумеется, — кивнул граф. — Иначе и быть не могло.

Он прекрасно знал, как работает его система. Никаких прямых связей. Никаких личных встреч с исполнителями ниже определенного ранга. Приказы передавались устно, через цепочку доверенных лиц, которые сами не знали конечного заказчика. Гаврилов мог сколько угодно надувать щеки и кричать, что он работает на Салтыкова. В суде это будет стоить не больше, чем лай дворовой собаки.

Слова к делу не подшить. Особенно слова преступника, пойманного с поличным, который пытается выторговать себе жизнь.

Милорадович это понимал. Старый лис не мог не понимать. Он знал правила игры лучше многих.

— Значит, князь решил поиграть мускулами, — задумчиво произнес Салтыков. — Показать, что у него еще есть зубы.

— Что с Волконским? — спросил граф.

— Активно участвовал. Лично обезвредил мага уровня «Мастер». Вел переговоры с Гавриловым, спровоцировал его на откровения. Судя по всему, действует в полной связке с князем.

Волконский. Снова он.

Картинка складывалась интересная. Этот внезапно проснувшийся чиновник не просто изобретатель, а полноценный соучастник. Жесткий, умный, способный на риск. Сначала создает технологию, которая делает его фигурой, а потом помогает убрать «смотрящего», расчищая поляну.

Граф почувствовал что-то вроде уважения. Редко встретишь в провинции такую прыть.

— Ваши приказания? — спросил помощник. — Мы можем задействовать ресурс. Изъять Гаврилова из ведения местных, устроить несчастный случай при транспортировке. Зачистить концы.

Салтыков покачал головой.

— Нет. Это будет выглядеть как паника и признание того, что он не лгал.

Он встал и прошелся по кабинету, заложив руки за спину.

— Если мы начнем дергаться, убирать свидетелей, давить на следствие — мы лишь подтвердим, что слова Гаврилова имеют вес. Что мы боимся. А Салтыковы не боятся лая мосек.

Он остановился у окна. Город внизу жил своей жизнью, миллионы огней сливались в единое море.

— Каменоград нам больше не интересен, — произнес он. — Шахты пусты, заводы стоят. Прибыль от серых схем там смехотворна по сравнению с рисками войны с родом Милорадовичей. Князь хочет навести там порядок? Пусть наводит. Я дарю ему этот город.

Он повернулся к помощнику.

— Подготовьте официальное заявление. Министерство Магических Ресурсов категорически осуждает преступную деятельность гражданина Гаврилова и его подельников. Мы потрясены тем, что криминальные элементы смели прикрываться честным именем руководства министерства.

Помощник чуть заметно улыбнулся.

— Мы окажем следствию любую поддержку, — продолжил Салтыков, и его улыбка стала зеркальным отражением улыбки помощника. — И лично отметим героизм и профессионализм сотрудников Каменоградского отделения. В частности, князя Милорадовича и… советника Волконского.

— Вы хотите наградить их? — уточнил помощник.

— Именно.

Граф вернулся к столу и взял в руки отчет о «Циклоне».

Этот Волконский… Он был куда ценнее, чем десяток таких Гавриловых. Гаврилов — это прошлое, воровство на руинах. Волконский — это будущее, создание ресурса из ничего.

— Волконского не трогать, — жестко приказал граф. — Никакого давления. Пусть думает, что он выиграл. Пусть растет, набирает вес. Пусть считает, что он новый хозяин города.

У каждого человека есть цена.

Кто-то продается за деньги, как Гаврилов.

Кто-то за власть.

Кто-то, как этот Волконский, видимо, за идею. За возможность менять мир, строить, созидать.

Что ж. Салтыков мог предложить и это.