Зацепину я решил нанести визит в крайнюю пятницу перед запуском проекта. Потому утром поехал сразу в Управу.

В приемной Зацепина царила атмосфера осажденной крепости. Секретарша, обычно надменная и неприступная, выглядела дерганной. Телефон на ее столе разрывался, но она не брала трубку.

— Ефим Борисович не принимает, — пискнула она, вскакивая, когда я уверенно шагнул к заветной двери. — У него совещание!

— Я знаю, — ответил я, не сбавляя шага. — Со мной.

Я распахнул дверь без стука.

В кабинете пахло… Валерьянкой? Ох, сколь тяжела была его жизнь в последнее время. Я и не ожидал, что мои действия произведут такой эффект.

Зацепин сидел в кресле, сгорбившись. От лощеного, уверенного в себе хозяина жизни не осталось и следа. Серый цвет лица, трехдневная щетина, красные глаза. Галстук сбит набок, рубашка застегнута косо…

Как же легко было его уничтожить. Всего одна инспекторская команда, взяток не берущая, в столь короткий срок добилась того, чего не смогли бы сделать годы уговоров.

Он поднял на меня мутный взгляд.

— Ты… — прохрипел он. — Я ждал.

— Я обещал зайти, когда дочитаю досье, — я прошел к столу и бросил на него папку. — Дочитал. Занимательное чтиво, Ефим Борисович.

Зацепин покосился на папку, как на ядовитую змею.

— Что там? — спросил он тихо.

Я сел напротив, не спрашивая разрешения.

— Там ваше будущее. Или его отсутствие. Зависит от вас.

Я открыл папку и начал выкладывать листы на стол, как козырные карты.

— Акт номер один. Инспектор Сычев. Остановка производственной линии, использование несертифицированных материалов, нарушение норм безопасности. Склады опечатаны, продукция арестована. Это ваши убытки за последние три дня.

Зацепин дернулся.

— Акт номер два, — я положил на стол фотографии с крыши школы. — МБОУ СОШ номер двенадцать. Хищение бюджетных средств в особо крупном размере. Подлог документов. Оказание услуг, не отвечающих требованиям безопасности жизни и здоровья детей. Это уже уголовная статья, Ефим Борисович. До десяти лет.

Он побледнел еще сильнее.

— Акт номер три, — на стол легли схемы финансовых проводок. — Фирмы-однодневки, обналичивание через мертвые души, уход от налогов. И ваша подпись на каждом этапе. Это организованная группа.

И, наконец, последний лист.

— Показания ваших конкурентов. Картельный сговор. Злоупотребление должностными полномочиями.

Я откинулся в кресле.

— Этого хватит, чтобы вас не просто посадили. Этого хватит, чтобы у вас конфисковали все. Дом, машину, счета, даже запонки. Ваша семья пойдет по миру, а вы поедете шить рукавицы в Мордовию.

Зацепин молчал. Слышно было только, как тикают настенные часы, отсчитывая секунды его карьеры.

— Чего ты хочешь? — спросил он глухо. — Денег? Долю? Я дам. Сколько скажешь.

Он все еще мыслил категориями рынка. Неисправим.

— Мне не нужны ваши деньги, — брезгливо отмахнулся я. — Мне нужна подпись.

Я достал из внутреннего кармана аккуратно сложенный документ. Ордер на проведение земляных работ. Бессрочный. С разрешением на любые действия в рамках проекта модернизации городской сети.

— Подписывайте.

Зацепин схватил ручку трясущимися руками. Черкнул подпись, поставил печать. Даже про гарантии не спросил.

— Все? — он протянул мне лист. — Теперь ты уничтожишь папку?

Я взял Ордер, проверил подпись. Убрал во внутренний карман.

— Нет, — спокойно ответил я.

Его аж перекосило.

— Но мы же договорились!

— Мы договорились, что я не дам этому ход сейчас. Условия такие, Ефим Борисович. Слушайте внимательно.

Я положил руку на папку.

— Первое. Мой проект получает полный зеленый свет. Любая бумага, любая заявка, которая приходит от меня или моих людей, подписывается вами мгновенно. Без вопросов. Без задержек. Навсегда.

Зацепин кивнул.

— Второе. Инспектора Сычева я отзову. Направлю другого, с ним можно будет договориться. Так и быть.

Ефим Борисович выдохнул.

— И на том спасибо… — простонал он.

— Не за что. Считайте жестом доброй воли. Но процесс небыстрый, займет несколько дней.

Я встал, забирая папку со стола.

— И третье. Эта папка остается у меня. И существует она не в единственном экземпляре. Если вы хоть косо посмотрите в мою сторону, если хоть одна бумажка «потеряется», если хоть один инспектор придет ко мне с идиотской проверкой… Папка ляжет на стол Генеральному прокурору в тот же день.

Я наклонился к нему.

— Вы меня поняли?

Зацепин сидел, обхватив голову руками. Он был сломлен. Раздавлен.

— Понял, — выдавил он. — Уходи.

— До свидания, Ефим Борисович. Работайте.

Я вышел из кабинета. В приемной секретарша вжалась в стул, провожая меня испуганным взглядом.

Ордер лежал в кармане. Папка с компроматом — в руке.

Про Сычева-то я солгал. И про все остальные гарантии тоже. Я получил, что хотел, и теперь желал использовать это беспрепятственно. Презентовать «Циклон». Закопать Гаврилова.

А Зацепин в моем расстрельном списке шел следующим номером. Он ничего не мог сделать, его судьба уже была предрешена. Дороги, фонари, лавочки, энергосети я мог с натяжкой простить.

Воровство ценой здоровья детей — нет. Пусть сушит сухари и закупает вазелин. Оптом. Ему и то, и другое очень скоро понадобится.

Наступили выходные. Последние перед запуском нашего проекта — и перед запланированным покушением на Милорадовича. В понедельник все должно было решиться. Днем будет пресса, публичный результат, который, в идеале, должен был усилить волну шума вокруг нас, сделать невозможным мое тихое убийство или остановку нашей работы. Вечером — встреча с Гавриловым. И конец его схем. Или моей второй жизни, но тут уже как получится, постараюсь предотвратить.

Но то после. А тем субботним утром я просто проснулся, потянулся, и поднялся с кровати. Легко и непринужденно. Не было на те два дня внеурочной работы, не планировалось какой-то особой подготовки. На два дня, сорок восемь часов затишья перед бурей, я снова принадлежал самому себе.

Я подошел к зеркалу в ванной, взглянул на себя.

Ну что сказать, атлета в отражении не увидел, лгать не буду. Но, по крайней мере, смотревшее на меня из зеркала создание куда меньше напоминало свинью, и куда больше — обычного человека. Волосы чистые, гладко выбритое лицо здорового цвета, уже не опухшее. Пузо основательно сдулось, спасибо дефициту калорий и тренировкам, но полностью пока не сошло. Несмотря на то, что это тело стало основательно сильнее, мышцы пока только начинали видимо проявляться.

Нормальный прогресс. Приемлемый.

Я усмехнулся своему отражению, умылся, почистил зубы. Покормил кота, оделся в спортивный костюм, и вышел на улицу. Пора было потрясти остатками сала.

Улицы по маршруту моей пробежки были еще практически пусты. И не слишком-то приятны — дневная плюсовая температура держалась уже с неделю, а с ней пришли все сопутствующие явления. Грязный, тающий снег, слякоть, мерзкая погода. Я сам спасался согревающим заклинанием, которое меня прикрывало от этой радости. Иначе о пробежках можно было и не думать.

Ноги сами несли меня вперед. Легкой, пружинистой трусцой, не сбивая дыхания. Никакой одышки, никакого колотья в боку. Я мог бежать долго.

Забавно. Всего пару месяцев назад это тело не могло без мата, одышки и трех перекуров подняться на третий этаж. А теперь — километр спокойно пробегал. Только за техникой приходилось следить, чтобы при такой массе суставы не ушатать. Но это была уже вечная проблема, тело Волконского и без жира оставалось габаритным, а я, убирая жировую массу, наращивал мышечную. В здоровом теле — здоровый дух, что для этого мира было вдвойне верно. Как говорил Баюн, физическая форма тут напрямую влияла на магию. Следовательно, что? Следовательно, надо было подкачаться.

Я пробегал мимо знакомых зданий, ставших знаковыми для моей новой жизни. Мимо серой громады Министерства. Моего, так сказать, «офис». Прошлый Волконский на это здание смотрел равнодушно, каждый рабочий день был ему как отбывание повинности, открывавшее возможности нажиться. Я же видел в нем свою песочницу, лабораторию, штаб, в конце концов. Да, выглядело хреновенько, но людей я там нашел замечательных. Милорадович, Илья, Мария, да даже Василиса с ее отношением ко мне. Всего меньше трех месяцев прошло, а я уже не представлял своей жизни без этих людей и нашей с ними совместной работы. Быстро адаптировался.

За ним — «Уральский самоцвет», с его безвкусной, кричащей роскошью. Где можно было встать прямо по центру зала, закрыть глаза, швырнуть со всей силы половинку кирпича, и знать наверняка: попадешь в какую-то мразь. Место, где заключались и обмывались грязные сделки, где беззастенчиво демонстрировались нечестно нажитые и бессовестно отнятые. где я впервые встретился с князем и понял, под какую авантюру подписался. Я усмехнулся. Ничего. Клиентов у них скоро поубавится, а там, глядишь, и для честных людей найдутся места.

Этот город больше не был мне чужим. Его облупившиеся фасады, разбитые дороги, тускло горящие фонари, его кровь и боль и предсмертная агония — это все теперь касалось и меня, это все я ставил целью исправить. Потому что мог. Потому что хотел. Потому что это не только интересно, но и людям от этого станет лучше. И кроме проблем я видел потенциал. Систему, которую можно и нужно было починить. Оптимизировать. Заставить работать.

Заканчивая пробежку, я свернул к маленькому продуктовому магазинчику на углу своего дома. Нужно было купить бутылку минералки.

За прилавком, как и всегда в это время, сидела тетя Нина — пожилая, полная женщина с добрыми, но уставшими глазами. Она была знакома с омерзительным созданием, каковым являлся старый Волконский. И сочувствовал ему, как ни странно. А теперь была свидетелем его — то есть, моих — резких и решительных перемен.

Тетя Нина оторвалась от своей газеты, подняла на меня глаза. Этот ее взгляд был одним из мерил моего успеха, не как чиновника, но как человека. Изменения, происходившее в нем неделю за неделей, лучше всякого зеркала отражали прогресс. Говорили, что все делаю правильно.

— Дмитрий Сергеевич, доброе утро! — проговорила она, снимая очки. — Вот все-таки не узнать вас в последнее время. Выпрямились, будто помолодели. Отца теперь стали напоминать!

Я улыбнулся. Легко и искренне, от души.

— Стараемся, тетя Нин. Спасибо.

Сравнение с отцом мне было приятно. Пусть Сергея Волконского я и не знал, но то, что о нем слышал, внушало мне уважение к этому человеку, к его памяти. И желание поквитаться за его смерть.

Так что похвала вышла отличная. Не от начальства, не от коллег, не от прессы. А от простой женщины, которая знала и помнила и того, и другого. Эта простая, искренняя фраза грела меня лучше любого заклинания.

С этой мыслью я и направился домой.

Относительно собственной квартиры, унаследованной от Волконского, мое мнение тоже разительно поменялось. Возвращаться сюда теперь было приятно. Чистота, порядок, даже уют. Ощущение… Дома, что ли. Не хуже моего собственного московского жилья, хоть и несколько беднее.

Даже воздух был приятен, свежий, чистый. Никакой тебе пыли, никакой вони давно не выносившегося мусора. В прихожей не валялись грязные ботинки, на вешалке аккуратно висело мое верное пальто и несколько курток под разную погоду. Гостиную тоже привел в божеский вид, теперь в ней было уютно, приятно проводить вечера. Книги на полках, рабочее место… Красота. Еще ремонт бы провести, но на это пока не было ни денег, ни времени. Слишком занят был «ремонтом» системы.

Я прошел в ванную, скинул мокрую от пота одежду и встал под душ. Сначала — горячая вода, чтобы расслабить набеганные мышцы. Потом — ледяная, чтобы взбодрить мозг и окончательно проснуться. Контрастный душ — еще одна привычка из прошлой жизни, которая отлично помогала держать себя в тонусе.

Затем — на кухню. Я открыл холодильник. Он больше не был пустым и печальным, как кошелек студента перед стипендией. На полках — набор продуктов и пластиковые контейнеры. В них была простая, вкусная и здоровая еда, тщательно рассчитанная по калориям и белкам-жирам-углеводам. Еще одна часть моих успехов в изменении тела Волконского.

Дисциплина. Вот что отличало человека от животного. По крайней мере, так говорил мой старшина в армии, мудрейший и приятный человек. Простая рутина — потратить три часа в воскресенье, чтобы приготовить еды на всю неделю вперед, и она экономила мне время и силы. И то, и другое, мне было куда приложить с пользой.

Однако завтрак я все еще готовил отдельно. Так и в этот раз, взял кастрюльку, налил воды, поставил яйца вариться. Также планировал сварить каши на воде с сухофруктами, и кофе организовать. Просто, вкусно, полезно, такие вот у меня были завтраки в последнее время.

Пока оно варилось, я присел за стол, достал телефон, посмотрел, не было ли пропущенных. Тишина. Значит, никаких срочных вопросов. День, скорее всего, был мой целиком и полностью.

И полезных, продуктивных планов я на него не имел. Отдохнуть немного. Подумать. Подготовиться морально — понедельник планировался ох какой тяжелый.

Баюн запрыгнул на стул напротив моего, сел, и уставился на меня своими янтарными глазами.

— А ты уже позавтракал, — сказал я, усмехнувшись. — Тебе, брат, тоже за весом последить было бы не лишне.

— Мудрейший хозяин следит за двоих, — невозмутимо ответил Баюн. — Считаю честным, со своей стороны, за двоих наслаждаться жизнью. И едой. Не мне ведь тебе рассказывать о важности командной работы.

Я рассмеялся. Эти его простые шутки знатно мне помогали, на самом-то деле. Разбавляли собой общую серьезность происходящего. Да и не только шутки. Компания, в целом. Он был единственный, кто знал мое положение, и вместе с тем знал этот мир. Всегда мог посоветовать.

Минус был в том, что просто так взять его на руки, к примеру, или погладить, было как-то неловко. Но существовали и такие коты, способности к речи и древней магии им для того были необязательны. Я ответил на его шутку:

— Баюн, это так не работает…

— Знаю, знаю, — сказал кот, и продолжил уже серьезным тоном: — Я не потому смотрю.

— А почему тогда?

— Да все никак не привыкну, — пояснил он, без тени привычного сарказма. Его голос звучал задумчиво. — Бегаешь по утрам. Ешь какую-то полезную гадость. Работаешь как проклятый. Не пьешь. Старый Дима на твоем месте еще дрых бы, а потом устроил бы продолжение пятницы.

Я усмехнулся.

— Того Димы больше нет, Баюн. Ты же знаешь. Он умер в тот день, когда его ударило током от китайского будильника.

Кот серьезно, без тени иронии, кивнул.

— Знаю. И знаешь что? Я рад. Рад, что в тот день в это тело попал именно ты.

Эту мысль он выражал не в первый раз. Но тогда это было допущение, может, даже скрытая надежда. Теперь? Констатация факта. Баюн был уверен в своих словах. День еще был столь молод, а я уже два комплимента собрал. Хорош ведь.

— Старый Волконский был безнадежен, — продолжил Баюн, глядя куда-то в стену. — Он катился на дно, и я, по нашему договору, был вынужден катиться вместе с ним. А ты… дал этому городу, этой засранной квартире, и даже мне, старому коту, какую-то надежду.

Вы когда-нибудь бывали в ситуации, когда кот смотрит на вас с уважением? Знаю, что не бывали. Чувство, доложу я вам, неимоверное, возвышающее до небес.

Но в то же время накатило и иное ощущение. Неприятное, отбившее всякий аппетит. Ощущение тяжелой, горькой тоски.

Надежда… Я и сам держался только на ней и чистом энтузиазме. Надежда, что все это не зря. Что я не просто так умер в той дурацкой аварии, чтобы очнуться здесь, в чужом теле, жизни, мире. Надежда, что я смогу что-то изменить.