Покончив с пересмотром стихотворения, Эбенезер положил оное на ночной столик, разделся, лёг в постель и вскоре возобновил сон, прерванный визитом Джоан Тост, ибо дневные события донельзя утомили его. Однако сон опять оказался прерывистым – на сей раз не от отчаяния, а от волнения, и, как и прежде, длился недолго: Эбенезер пробыл под одеялом не больше часа, после чего вновь проснулся от громкого стука в дверь, которую забыл запереть после ухода Джоан.

– Кто там? – окликнул он. – Бертран! Кто-то стучит!

Раньше, чем Эбенезер зажёг свет и даже встал с постели, дверь резко распахнулась, и в комнату ворвался Джон Макэвой с фонарём в руке. Он остановился подле кровати и посветил Эбенезеру прямо в лицо. Бертран, очевидно, спал, так как к лёгкому огорчению поэта не появился.

– Будьте добры, мои пять гиней, – спокойно потребовал Макэвой, протягивая свободную руку.

Эбенезера мигом покрыл проливной пот, но он сумел хрипло спросить с ложа:

– С чего же я должен вам деньги? Не помню, чтобы что-нибудь у вас покупал.

– Этим вы только подтверждаете своё незнание мира, – заявил Макэвой, – потому что первый принцип проституции гласит: мужчина покупает у шлюхи не столько её корму, сколько волю и время; когда вы нанимаете мою Джоан, то ни ей, ни мне дела нет до того, как вы ею воспользуетесь, покуда платите. Вышло так, что вы предпочитаете сношению разговоры; это дурацкий выбор, но валять дурака – ваше право, если угодно. Теперь же, сэр, гоните мои пять гиней!

– Ах, друг мой, – произнёс Эбенезер, мрачно напомнив себе о своей идентичности, – будет справедливо сказать вам, если Джоан этого не сделала: я её безумно люблю!

– Это всё одно, платите, – ответил Макэвой.

– Я не могу этого сделать, – молвил Эбенезер. – Ваши собственные рассуждения не позволяют мне так поступить. Потому что если правда, как вы заявляете, что женщину делает шлюхой аренда её воли и времени, то оплата вам времени, которое она провела здесь, превратит её в шлюху, хотя я не прикасался к ней в плотском смысле. А делать её моей шлюхой я не стану – нет, на такое меня не подвигнуть! Я не желаю вам зла, Макэвой, и вы не должны думать обо мне плохо: у меня достаточно золота, и я не боюсь с ним расстаться.

– Тогда заплатите, – сказал Макэвой.

– Дорогой мой человек, – улыбнулся Эбенезер, – не возьмёте ли вы пять – нет, шесть гиней просто в подарок?

– Пять гиней в качестве платы, – повторил Макэвой.

– Какая вам разница, если я назову сумму подарком, а не платой? Уверяю, на рынке она не уменьшится!

– Если разницы нет, – ответил Макэвой, – то и назовите это платой за проституцию Джоан Тост.

– Не думайте, что разницы нет для меня! – сказал Эбенезер. – Для меня тут ещё какая разница! Ни один мужчина не сделает шлюху из женщины, которую любит, а я люблю Джоан Тост, как никакой мужчина никогда не любил женщину.

– Пустое! – презрительно усмехнулся Макэвой. – Все, что вы говорите, показывает, что вы ничего не смыслите в любви. Не воображайте, будто любите Джоан Тост, мистер Кук: вы любите свою любовь, а это всё равно что себя, а не мою Джоан. Однако не важно – люби́те её или имейте её, но всё равно плати́те. Ни для кого, кроме меня, она не может быть кем-то помимо шлюхи; я человек ревнивый, сэр, и хоть вы можете купить волю и время моей Джоан как клиент, вам не следует ухлёстывать за нею как любовнику.

– Святые угодники, весьма необычная ревность! – воскликнул Эбенезер. – Никогда о такой не слыхивал!

– Из этого вновь следует, что вы ничего не знаете о любви, – повторил Макэвой.

Эбенезер покачал головой и заявил:

– Я не могу этого понять. Силы небесные, божественное создание, образ всего прекрасного в женщинах, сия Джоан Тост – ваша возлюбленная! Как же вы позволяете мужчинам класть на неё глаз, не говоря уже…

– Не говоря уже о много большем? До чего же очевидно, что вы любите не её, а себя! В ней нет ничего божественного, друг мой. Она – смертный прах, и в Джоан имеется своя доля изъянов, как и в каждом из нас. Что же касается этого самого образа, о котором вы толкуете, то вы и люби́те образ, а не женщину. Иначе и быть не может, потому что никто из вас, кроме меня, её даже не знает.

– И тем не менее вы её сутенёр!

Макэвой рассмеялся.

– Я скажу вам кое-что о вас, Эбен Кук, и вы, быть может, нет-нет, да и попомните мои слова: вы ничего не знаете не только о любви, вам ничего не ведомо обо всём огромном реальном мире! Ваши чувства подводят вас; ваша кипучая фантазия лжёт вам и забивает голову глупыми картинами. Вещи не таковы, какими кажутся, дружок; мир – запутанный клубок, и узелков там больше, чем мнится. Вы ничего не понимаете в жизни: продолжать не стану. – Он вынул из кармана документ и вручил Эбенезеру. – Прочтите поскорее и заплатите положенное.

Эбенезер развернул бумагу и с возрастающим ужасом приступил к чтению. Заглавие гласило: «Эндрю Куку 2-му, Джент.» и предваряло следующее:

«Мой дорогой сэр,

Несчастливый долг заставляет меня довести до Вашего сведения некоторые печальные факты о поведении Вашего Сына Эбенезера Кука…»

Далее в письме сообщалось, что Эбенезер проводит дни и ночи в тавернах, кофейнях и театрах, где пьянствует, развратничает и пишет доггерелы[58], и что он не прилагает никаких усилий к приобретению, как было велено, полезной в будущем должности. Заканчивалась депеша так:

«…Я обращаю Ваше внимание на это прискорбное положение дел не только потому, что Вы, как отец юного Кука, имеете право знать о нём, но и по той причине, что сей молодой человек присовокупил к своим порокам ещё один: заманивает молодых женщин в свою спальню, обещая щедрое вознаграждение, лишь с тем, чтобы впоследствии отказать.

Как агент одной такой обманутой леди я оказался кредитором мистера Кука на сумму в пять гиней, каковой долг он отказывается уважить вопреки всем разумным доводам. Я уверен, что Вы, будучи отцом Джентльмена, будете заинтересованы в погашении сего долга либо напрямую через передачу мне платы за молодую леди, либо косвенно, через внушение Вашему сыну уладить дело, пока оно не приобрело более широкую огласку. В ожидании Вашего ответа по сему деликатному вопросу,

– Силы небесные, тогда мне конец! – пробормотал Эбенезер, дочитав письмо.

– Да, если отправить, – согласился Макэвой. – Заплати́те, и оно ваше, можете уничтожить. А иначе я его отошлю немедля.

Эбенезер закрыл глаза и вздохнул.

– Вам это настолько важно? – улыбнулся Макэвой.

– Да. А вам?

– Да. Это должны быть деньги за проституцию.

В свете фонаря Эбенезер заметил своё стихотворение. Черты его лица пустились в привычный пляс, а затем, успокоившись, он развернулся к Макэвою.

– Этому не бывать, – сказал он. – Таково моё последнее слово. Отправляйте вашу ябеду, если угодно.

– Отправлю, – пообещал Макэвой и поднялся, готовый уйти.

– И присовокупите вот это, если не трудно, – добавил Эбенезер. Оторвав подпись «Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат Англии», он протянул Макэвою стихотворение.

– Как смело, – улыбнулся гость, изучая его. – Что это такое? «А Федра любила милого Ипполита, усыновлёна»? Вы рифмуете «Эндимиона» и «усыновлёна»?

Эбенезер оставил критику без внимания и сказал:

– По крайней мере, это опровергнет ваше обвинение в написании доггерелов.

– «Эндимиона» и «усыновлёна», – повторил Макэвой, состроив гримасу. – Говорите, опровергнет? Пресвятая Мария, сэр – безоговорочно подтвердит! На вашем месте я бы расплатился за шлюху, а «Эндимиона», «усыновлёна» и письмо предал огню. – Он вернул Эбенезеру стихотворение. – Не передумаете?

– Нет.

– Отправитесь из-за шлюхи в Мэриленд?

– Я ради шлюхи и улицу не перейду, – отрезал Эбенезер, – но ради принципа пересеку океан! Быть может, для вас Джоан Тост и шлюха, а для меня она – принцип.

– Для меня она женщина, – сказал Макэвой. – А для вас – галлюцинация.

– Что же вы за художник, если не в состоянии разглядеть умопомрачительную любовь, которая воспламеняет меня? – упрекнул его Эбенезер.

– Что за художник вы, если не в состоянии видеть сквозь неё? – парировал Макэвой. – И правда ли вы девственник, как божится Джоан Тост?

– А также поэт, – заявил Эбенезер с новоприобретённой беспечностью. – Теперь же будьте добры удалиться. Творите ваше чёрное дело!

Макэвой в удивлении почесал нос.

– Сотворю, – пообещал он и вышел, оставив хозяина в кромешной темноте.

На протяжении разговора Эбенезер оставался в постели по трём, как минимум, причинам: во-первых, после ухода Джоан Тост он улёгся, облачённый в ночную рубашку не теплее, чем его собственная кожа, и, не столько из благоразумия, сколько из застенчивости, не желал обнажаться перед другим мужчиной, даже перед собственным слугой, хотя и не всегда (как мы увидим) – перед женщиной; во-вторых, пусть дело и обстояло иначе, Макэвой не дал ему возможности встать; и в-третьих, бедой Эбенезера была обеспеченность нервной системой и умственным ресурсом, которые действовали независимо друг от друга подобно двум лондонцам с абсолютно разными темпераментами, коим случилось поселиться в одном помещении, но которые беззаботно ведут себя каждый по-своему, не думая о соседе: не важно, сколь тверда была его решимость в отношении Джоан Тост и своих новоприобретённых сущностей – любая сильная эмоция пропитывала его по́том, лишала если не голоса, то мышечной силы и вызывала тошноту. Так что даже при наличии и намерения, и возможности он едва ли смог бы сесть.

Постельное белье было мокрым от пота; в желудке бурлило. Когда Макэвой ушёл, Эбенезер соскочил с постели, чтобы запереть дверь во избежание новых визитёров, но, выпрямившись, сразу испытал сильнейшую тошноту и был вынужден метнуться через всю комнату к стульчаку. Он скользнул в ночную рубашку, как только сумел это сделать, и кликнул Бертрана, который на сей раз явился почти мгновенно – без парика и в халате. В одной руке слуга держал восковую свечу, в другой – увесистый оловянный подсвечник.

– Этот тип ушёл, – сказал Эбенезер. – Можешь не бояться. Всё ещё испытывая слабость в коленях, поэт сел за письменный стол и взялся за голову.

– Ему повезло, что сдержался! – мрачно проговорил Бертран, потрясая канделябром.

Эбенезер улыбнулся.

– Ты, наверное, собирался постучать в стену, чтобы он не шумел?

– По его наглой башке, сэр! Я всё это время стоял под вашей дверью, опасаясь, что он набросится на вас, а к себе нырнул только когда он почесал прочь – побоялся, что он меня выследит.

– Действительно, побоялся! Разве ты не слышал, как я тебя звал?

– Уверяю, что нет, сэр, и прошу за это прощения. Если бы он постучал внизу, как подобает джентльмену, то ни за что, клянусь, не прошёл бы мимо меня по такому-то поводу! Меня разбудили ваши голоса, а когда я уловил, к чему клонится дело, то не посмел ни вмешаться, боясь показаться дерзким, ни уйти, боясь, что он на вас нападёт.

– Пресвятая Мария, Бертран! – сказал Эбенезер. – Ты образцовый слуга! Значит, ты слышал всё?

– Я и в мыслях не имел подслушивать, – возразил тот, – но было невозможно не уловить сути. Какой же подлец и мошенник этот сутенёр – требовать пять гиней за проститутку, с которой вы не провели и двух часов! Да я за пять гиней набью шалавами всю постель!

– Нет, это не мошенничество. Макэвой – такой же честный человек, как я. Тут состоялось столкновение принципов, а не торг. – Эбенезер пошёл за одеждой. – Не разведёшь ли огонь, Бертран, и не заваришь нам чаю? Я вряд ли нынче усну.

Бертран зажёг от свечи лампу, подложил в камин свежих дров и раздул угли.

– Чем этот злодей может вам навредить? – спросил он. – Маловероятно, чтобы сутенёр обратился к закону!

– Суды ему не нужны. Достаточно сообщить о случившемся моему отцу, и я отправлюсь в Мэриленд.

– За простую историю с потаскушкой, сэр? Пресвятая Дева, но вы не ребёнок, а господин Эндрю – не духовное лицо! Прошу прощения, сэр, но ваш дом не монастырь, да будет мне позволено так выразиться! Там происходит много такого, о чём не знаете ни вы, ни мисс Анна, ни старая Твигг, сколько бы она ни вынюхивала и ни шпионила.

– Как это понимать? – нахмурился Эбенезер. – Что ты имеешь в виду, дружок, ради всего святого?

– Нет-нет, умерьте ваш гнев; клянусь девой Марией – я никому не уступлю в уважении к вашему родителю, сэр! Я не имел в виду ничего, кроме того, что господин Эндрю – живой человек, как мы с вами, если вы понимаете, о чём я; он крепкий мужчина, несмотря на возраст, и – не хочу проявить неуважение – давно уже вдовый. Слуга-то, сэр, постоянно подмечает то одно, то другое.

– Слуга подмечает мало, а фантазирует много, – резко осадил его Эбенезер. – Ты намекаешь, что мой отец – распутник?

– Силы небесные, сэр, ничего подобного! Он великий человек, честный при том, и я горжусь его доверием все эти многие годы. Господин Эндрю не случайно выбрал меня для отправки к вам в Лондон, сэр: я до сих пор проворачивал для него кое-какие важные дела, о которых миссис Твигг ничего не известно при всей её спеси.

– Послушай, Бертран, – вопросил заинтригованный Эбенезер, – не хочешь ли ты сказать, что был для отца сводником?

– Я больше ничего не скажу об этом, сэр, если вам будет угодно, потому что мне кажется, вы не в духе и неправильно толкуете мои слова. Я имел в виду только то, что на вашем месте не дал бы и фартинга за все письма этого негодяя к вашему отцу. Мужчина, который скажет, что никогда не покупал сношения – либо педераст, либо castrato[59], если не лжец, а господин Эндрю – ни то, ни другое и ни третье. Пускай мерзавец на вас наговаривает; я поклянусь, что это, насколько мне ведомо, был первый случай, когда вы привели шлюху. В этом нет ничего постыдного.

Он подал Эбенезеру чашку чая и встал у камина, чтобы выпить свою.

– Пожалуй, нет, даже будь это правдой.

– Я в этом убеждён, – сказал Бертран, приобретая уверенность. – Вы отымели вашу девку, как мог любой, и делу конец. Её сутенёр затребовал больше, чем она стоила, и вы выставили наглеца за дверь. Советую вам не платить ни фартинга за всё его громыхание, а господин Эндрю со мной согласится.

– Похоже, ты неверно расслышал сквозь дверь, Бертран, – заметил Эбенезер. – Я не совокуплялся с девушкой.

Бертран улыбнулся.

– Ах, полно, это было умно для разговора с сутенёром, если учесть, что он поднял вас, не дав собраться с мыслями, но господин Эндрю не поверит ни на минуту.

– Нет, это обычная правда! И даже если бы я это сделал, то не заплатил бы ему ни гроша. Я люблю эту девушку и не собираюсь покупать её как блудницу.

– А вот в этом уже просматривается нечто серьёзное, – заявил Бертран. – Это достойно умнейшего кренделя в Лондоне! Но, выступая вашим советником…

– Моим советником?! Ты – мой советник?

Бертран неловко переступил с ноги на ногу.

– Да, сэр – в некотором роде, насколько вы понимаете. Как уже сказано, я горд тем, что ваш отец доверяет мне…

– Отец специально прислал мне тебя в качестве гувернёра? Ты сообщаешь ему о моих делах?

– Нет, нет! – успокаивающе произнёс Бертран. – Я лишь имел в виду, как и говорил ранее, что он явно неспроста выбрал меня, сэр, а не кого-то другого вашим служителем. Я горжусь тем, что это свидетельствует о его доверии к моим суждениям. Просто позвольте отметить, что умно было заявить сутенёру, будто вы любите его шлюху и не хотите её унизить, но если повторить такую байку господину Эндрю, то лучше пояснить, дабы он не встревожился, что это было хитростью.

– Так ты не веришь этому? И в то, что я девственник?

– Вы первостатейный шутник, сэр! Я лишь сомневаюсь, что розыгрыш поймёт ваш отец.

– Вижу, тебя не убедить, – сказал Эбенезер, качая головой. – Полагаю, это не так важно. Однако меня погубит история не с пятью гинеями, а другая.

– Другая? Пресвятая Мария, какой негодяй!

– Нет, не с другой девкой, само дело другое. На случай, если тебе интересно как моему советнику: в кляузе Макэвоя сообщается, что моё положение у Питера Паггена не улучшилось за эти пять лет.

Бертран поставил чашку.

– Мой дорогой сэр, выдайте ему его проклятые гинеи.

Эбенезер улыбнулся.

– Что? Позволить злодею одержать верх надо мной?

– Сэр, у меня отложены две гинеи, спрятаны в шкатулке для пуговиц, она в моём сундучке. Они ваши в уплату долга. Только позвольте мне сбегать к нему и заплатить, пока он не отправил своё проклятое письмо.

– Бертран, меня радует твоя щедрость и твоя забота тоже, но принцип остаётся прежним. Я не стану платить.

– Господи, сэр, тогда мне придётся идти к еврею за остальными тремя и платить самому, хотя он возьмёт в залог мои потроха. Господин Эндрю меня убьёт!

– Это ничего тебе не даст. Макэвой хочет не просто пять гиней, а пять гиней из моих рук за шлюху.

– Тогда я пропал, ей-богу!

– Почему же?

– Когда господин Эндрю узнает, как плохо вы справились с его распоряжением, он непременно уволит меня в наказание вам. Чем утешиться советнику? Если дела идут хорошо – хвалят студента; если плохо – честят советника.

– Это и впрямь неблагодарное занятие, – сочувственно молвил Эбенезер. Он зевнул и потянулся. – Давай-ка спать и предадим забвению сальдо ночи. Твои речи – замечательное снотворное.

Бертран не выказал понимания ремарки, но встал, готовый уйти.

– Значит, вы скорее стерпите моё увольнение, чем уплатите долг?

– Сомневаюсь, что такого бесценного советника уволят, – ответил Эбенезер. – Вероятно, он отправит тебя со мною в Мэриленд – советовать.

– Премного благодарен, сэр! Вы насмехаетесь!

– Вовсе нет.

– Силы небесные! Погибнуть от рук несчастных дикарей!

– А, ну что до этого, так вдвоём сражаться лучше, чем одному. Доброй ночи.

Сказав так, Эбенезер отослал устрашённого Бертрана и попытался заснуть. Но его фантазия была слишком занята вариантами неминуемого столкновения с отцом, чтобы позволить нечто большее, чем беспокойная дрёма – вариантами, подробности которых он изменял и шлифовал с бесстрастной тщательностью художника.

Оказалось, что никакого столкновения не будет, хотя до Сент-Джайлса было рукой подать. Вечером второго после угрозы Макэвоя дня к Эбенезеру явился посыльный (а поэт, совсем покинув Питера Паггена, два дня не показывал носа из дома) с двенадцатью фунтами наличными и коротким письмом от Эндрю:

«Сын мой: правду говорят, что Дети – всегда Ярмо, а Отрада – далеко не всякий раз. Достаточно сказать, что я узнал о твоём пакостном Положении; я не стану поганить себя тем, чтобы засвидетельствовать его воочию. Под страхом полного Отречения и Лишения Наследства садись на «Посейдон», корабль до Мэриленда рейсом из Плимута в Пискатауэй[60] 1 апреля, отправляйся в Кук-Пойнт и прими Управление Молденом. Моё намерение – Годом позже нанести последний Визит на Плантации, и я молюсь, чтобы к тому Времени я обрёл процветающий Молден и возродившегося Сына: Имение, достойное наследования, и Наследника, достойного Завещания. Это твой последний Шанс.

Эбенезер онемел больше, чем оцепенел, так как предвидел такого рода ультиматум.

«Пресвятая Мария, это уже через неделю!» – сообразил он с тревогой.

Перспектива расстаться с товарищами в тот миг, когда, определив свою суть, он ощутил готовность общаться с ними в своё удовольствие, расстроила его совершенно; зыбкая привлекательность колоний растаяла вмиг из-за неизбежности отправиться туда на самом деле.

Он показал письмо Бертрану.

– Так я и думал, ваши принципы погубили меня. Не вижу здесь приглашения на мою прежнюю должность в Сент-Джайлсе.

– Быть может, оно ещё придёт, Бертран, со следующим гонцом.

Но слуга был безутешен.

– Будь я проклят! Назад к старой Твигг! Я уже почти готов сразиться с несчастными дикарями.

– Я не допущу, чтобы ты из-за меня пострадал, – заявил Эбенезер. – Выплачу тебе апрельское жалованье, и можешь уже сегодня начинать поиски нового места.

Лакей едва смог поверить в подобную щедрость.

– Благослови вас Бог, сэр! Вы джентльмен до мозга костей!

Эбенезер отпустил его и вернулся к собственной проблеме. Как же быть? Большую часть того дня он заполошно изучал свои разные лица в зерцале; большую часть следующего – сочинял стансы к Унынию и Меланхолии в манере «II Penseroso»[61] (хотя лаконичнее и, как он счёл, иного воздействия); третий провёл в постели, вставая лишь для того, чтобы поесть и облегчиться. От услуг Бертрана, которые тот временами предлагал, Эбенезер отказывался. С ним произошла перемена: борода не брита, исподнее не сменено, ноги грязны. Как можно плыть в дикие неотёсанные колонии теперь, когда он осознал себя поэтом и готов воспламенить своим искусством Лондон? Но и в Лондоне – как ему перебиться без поддержки, без единого пенни, не повинуясь отцу и ценой наследства?

«Что мне делать?» – спросил он себя на четвёртый день, лёжа неухоженным в постели. Было туманное, хотя солнечное и тёплое мартовское утро, сверкающая дымка снаружи вызывала головную боль. Чистыми больше не были ни постельное белье, ни ночная сорочка. Камин давно остыл и переполнился пеплом. Пробило сначала восемь, потом девять, но Эбенезер не мог решиться встать. В качестве простого опыта он задержал дыхание, желая проверить, сумеет ли заставить себя умереть, ибо не видел альтернативы, но через полминуты неистово втянул воздух и больше не пробовал. Желудок бунтовал, сфинктеры заявляли о дискомфорте. Он не мог придумать причину ни подняться с постели, ни остаться в ней. Пробило десять, и время потекло дальше.

Около полудня, в сотый раз за утро окинув взглядом комнату, он приметил нечто, чего прежде не замечал: клочок бумаги на полу возле письменного стола. Узнав его, он без раздумий вылез из постели, подобрал и прищурился на свету.

«Эбенезер Кук, Джент., Поэт и Лауреат…»

Остаток эпитета был оторван, но несмотря на его утрату или, возможно, именно из-за неё Эбенезер вдруг исполнился такой приятной решимости, что мигом воспрял духом, и трёхдневная тоска улетучилась, как зимнее ненастье от дуновения мартовского ветра. По хребту пробежал озноб, лицо вспыхнуло. Наткнувшись на листок почтовой бумаги, он составил приветственное обращение непосредственно к Чарльзу Калверту, Третьему Лорду Балтимору и Второму Лорду-Собственнику Провинции Мэриленд. «Ваше Превосходительство…» – начертал он рукой столь же уверенной, что и днями прежде:

«…Через несколько Дней я намереваюсь отплыть на Корабле „Посейдон“ в Мэриленд с целью управлять Собственностью моего Отца, именующейся Кук-Пойнт, что в Дорчестере. В^аше Л^рдств окажет мне великую Честь без всякого ущерба для Себя, если перед отплытием дарует мне Аудиенцию, дабы обсудить некоторые мои Планы, кои, дерзну предположить, не вызовут сильного неудовольствия В^ашего Л^рдства, и получить от Него наиболее компетентные, нежели я мог приобрести сам, Сведения о том, где именно в Провинции искать приятного Общества Мужей Воспитанных и Утончённых, с которыми будет возможно делить мой досуг для тех просвещённых Изысканий в Сферах Поэзии, Музыки и Бесед, без коих Жизнь была бы едва выносимым Варварством. Засим, в ожидании Ответа от В^ашего Л^рдства, откланиваюсь с нижайшим почтением,

И после совсем недолгого обдумывания он отважно добавил к своему имени единственное слово: «Поэт», посчитав бессмысленной скромностью отрицать или скрывать своё естество.

– Клянусь небесами! – воскликнул Эбенезер, оглядываясь на недавний внутренний раздрай. – Я чуть не рухнул в Преисподнюю снова! Сдаётся мне, к опасности сей я склонен: это моя Немезида, и она отличает меня от других людей, как Фурии – бедного Ореста! Значит, так тому и быть: по крайней мере, я знаю собственных Эриний[62], как они есть, а, следовательно, смогу заранее заметить их приближение. Сверх того, спасибо Джоан Тост! Теперь мне известно ещё и как защититься от их нападок. – Эбенезер обратился к своему зеркалу и после нескольких неудачных попыток всё-таки отразился в нём. – Жизнь! Я должен броситься в Жизнь, бежать в неё, как Орест – в храм Аполлона. Действие да будет моей скинией! Инициатива – щитом! Я стану сражаться, покуда не буду сражён; схвачу Жизнь за рога! Покровитель поэтов, твой храм – Весь Огромный Реальный Мир, куда я побегу с распростёртыми руками: может быть, это убережёт меня от Пропасти, и пусть мои Эринии сгинут в вихре, от которого я спасаюсь, и превратятся в милостивых Эвменид[63]!

Затем Эбенезер перечитал письмо.

– Да, – молвил он, – прочти и возликуй, Балтимор! Не каждый день твоя провинция благословляется поэтом. Но наконец! Уже двадцать седьмое число! Я должен сейчас же доставить депешу лично.

Исполненный решимости, Эбенезер кликнул Бертрана и, не обнаружив того в доме, сбросил зловонную ночную рубаху и начал одеваться самостоятельно. Не озаботившись потревожить кожу водой, он натянул своё лучшее льняное исподнее – короткое, без штрипок, густо надушенное – и чистую белую сорочку из ворсистого полотна, просторную и мягкую, с узким воротом и дутыми рукавами, которые перехватывались на запястьях чёрной сатиновой лентой, и с короткими, умеренно украшенными манжетами. Далее он натянул неотделанные бриджи чёрного бархата, тесные в бёдрах и широкие в седалище, а также прочные, белого шёлка чулки, которые, следуя новейшей моде, оставил скатанными выше колен, чтобы выставить на обозрение чёрные подвязки, державшие их. Продолжил, взявшись за туфли – полмесяца как купленные, из мягчайшей чёрной испанской кожи, с тупыми носами, на высоких каблуках, с пряжками и язычками, наподобие купидоновых луков, завёрнутыми вниз, чтобы показывать очаровательную красную выстилку. Уважая как теплоту, так и моду дня, он оставил жилет висеть, где висел, и надел верхнее платье из сливовой саржи с прюнелевой серо-серебристой подкладкой – без ворота, тесное в плечах и широкополое, которое не стал застёгивать от воротника до подола, чтобы демонстрировать сорочку и шейный платок. Последний был из белого муслина, длинные концы подвесок были отделаны кружевом. Эбенезер повязал его свободно, скрутил подвески, словно верёвки, и пропустил в левую пуговичную петлю распахнутого платья, вышло вроде стейнкерка[64]. За этим последовала сабелька в украшенных лентами ножнах, которая низко свесилась по левой ноге с узорчатого ремня, а после всего перечисленного наступил черёд туго завитого белого парика с длинными прядями, который он щедро напудрил и тщательно расправил на темени, в его естественном состоянии голом, как яйцо. Теперь осталось лишь увенчать парик широкополой, отделанной перьями, чёрной касторовой шляпой с круглой тульёй, натянуть перчатки оленьей кожи с крагами, прошитые золотом и серебром (краги обмётаны белым кружевом и выстланы жёлтым шёлком), прихватить длинную трость (обмотанную сливово-белыми лентами, как на ножнах) и оценить в зерцале готовый продукт.

– Побери меня чёрт! – вскричал он в восторге. – Каков мошенник! En garde[65], Лондон! Смотрись живее, Жизнь! Защищайтесь!

Но времени восторгаться отражением было мало: Эбенезер поспешил на улицу, оплатил услуги цирюльника и чистильщика сапог, основательно закусил и незамедлительно нанял экипаж до лондонского дома Чарльза Калверта, лорда Балтимора.